Неточные совпадения
Жизнь он вел умеренную и размеренную, часы еды
были определенные, вставал и ложился в определенный час. Но часто по ночам звонили звонки, он уезжал на час, на два к экстренному больному; после этого вставал утром с головною болью и весь
день ходил хмурый.
Теперь
было уже двадцать — тридцать врачей, и то и
дело приезжали и селились новые молодые врачи.
— Я воспитал вас, — а ваше
дело будет, когда я умру, воспитать младших братьев и сестер.
Дела у отца
было по горло.
Так эта история фигурировала в семейных наших преданиях и так всегда рассказывалась. Но мне помнится,
дело было иначе. После обеда братья и сестры со смехом обступили меня и стали говорить...
Передняя правая сторона
была занята морем из настоящей воды — с заливами, проливами, бухтами, с коралловым островом в середине; сквозь стекло спереди можно
было видеть
дно моря, коралловое основание острова, морские звезды на песчаном
дне.
Постоянно мы встречались, и постоянно он меня лупил и с каждым разом распалялся все большею на меня злобою; должно
быть, именно моя беззащитность распаляла его. Дома ужасались и не знали, что делать. Когда
было можно, отвозили нас в гимназию на лошади, но лошадь постоянно
была нужна папе. А между тем
дело дошло уже вот до чего. Раз мой враг полез
было на меня, но его отпугнул проходивший мимо большой, гимназист. Мальчишка отбежал на улицу и крикнул мне...
Старик мечтал, как купит на заработанные деньги гостинчиков для внучки, — башмаки и баранок, и сокрушался, что не
поспеет домой к празднику: в субботу кончит работу, а до дому идти два
дня, — больше сорока верст в
день не пройти.
Дело происходило в большой беседке, в конце сада: это
был настоящий дощатый домик, выкрашенный в зеленую краску, с железною крышею, с тремя окнами и дверью.
Перегрызть зубами веревку, прикреплявшую меня к кольцу, подкатиться к костру и на его углях пережечь ремни, стягивавшие мне локти,
было для меня
делом одной минуты.
В первый же
день знакомства он важно объяснил нам, что Плещеевы — очень старинный дворянский род, что
есть такие дворянские фамилии — Арсеньевы, Бибиковы, Воейковы, Столыпины, Плещеевы, — которые гораздо выше графов и даже некоторых князей. Ну, тут мы его срезали. Мы ему объяснили, что мы и сами выше графов, что мы записаны в шестую часть родословной книги. На это он ничего не мог сказать.
Дни счастливы миновались,
Дни прелестнейшей мечты,
В кои чувства услаждались,
Как меня любила ты.
Как ты радостно ходила
В том, что я тебя любил!
«Дорогой, — мне говорила, —
Ты по смерть мне
будешь мил.
Прежде мир весь изменятся,
Чем любовница твоя,
Прежде солнца свет затмится,
Чем тебя забуду я...
Обязательно нужно
было твердить «наверно», пока не заснешь. Тогда я чувствовал свое
дело вполне обеспеченным.
Мы наизусть знали все любимые номера Славянского я дома постоянно
пели «Мы дружно на врагов», «Тпруськубычка» и «Акулинин муж, он догадлив
был». Теперь я то и
дело стал распевать такой его романс...
Я решил сняться и обменяться с Машею фотографиями. У них в альбоме я видел Машину карточку. Такая
была прелестная, такая похожая! Но у меня моей карточки не
было. Зашел в фотографию Курбатова на Киевской улице, спросил, сколько стоит сняться. Полдюжины карточек визитного формата — три рубля. У меня дух захватило. Я сконфузился, пробормотал, что зайду на
днях, и ушел.
У меня
было три копейки на завтрашний завтрак в гимназии, — нам каждый
день выдавали на это по три копейки. Пошел домой, достал из своего стола копейку и дал старику. И уж не посмел заикнуться о своем и Маши Плещеевой здравии. Старик равнодушно сказал...
Раз, помню, для каких-то моих
дел (кажется, чтобы спрятать волосы Маши Плещеевой) мне очень
было нужно красивую, с картинками, коробочку от лекарств.
Когда я
был в приготовительном! классе, я в первый раз прочел Майн-Рида, «Охотники за черепами». И каждый
день за обедом в течение одной или двух недель я подробно рассказывал папе содержание романа, — рассказывал с великим одушевлением. А папа слушал с таким же одушевлением, с интересом расспрашивал, — мне казалось, что и для него ничего не могло
быть интереснее многотрудной охоты моих героев за скальпами. И только теперь я понимаю, — конечно, папа хотел приучить меня рассказывать прочитанное.
Все, что он делал, он делал, казалось мне, нарочно и мне назло. Стоило мне случайно увидеть его в гимназии или на улице, — и весь мой остальной
день был отравлен воспоминанием о нем. На его глазах я из кожи лез, чтоб отличиться; больше бы не мог стараться, если бы смотрела сама Маша Плещеева. На сшибалке, например, когда он подходил и смотрел, — молодецки сшибаю одного за другим, продвигаюсь вперед; украдкой взгляну на него, — а он уж равнодушно идет прочь, ничуть не прельщенный моими подвигами.
Прислуга у бабушки жила не такая, которая знала свое
дело, я которая
была очень несчастная.
Тетя Анна решила открыть учебное заведение для мальчиков и девочек. Родные и друзья ссудили ее на это деньгами. Открыла. В учительницы
были набраны не возможно лучшие, а самые несчастные, давно сидевшие без места, В ученики столько
было напринято даровых, что и богатая школа не выдержала бы. Конечно, через год-два пришлось
дело прикрыть, и оно еще больше прибавило долгов.
Когда я
был в шестом классе, три моих товарища, Мерцалов, Буткевич и Новиков, попались в тяжком
деле: раздавали революционные прокламации рабочим Тульского оружейного завода.
Виновные отделались только тем, что отсидели в карцере по два часа в
день в течение месяца к раз в неделю должны
были ходить на душеспасительные собеседования с нашим законоучителем, протоиереем Ивановым, который текстами из библии и евангелия доказывал им безбожность стремлений революционеров.
— Именно, — мысли неподкупны, целомудренны мечты! Кто на врага своего не клеветал! Это невеликая заслуга —
быть неподкупным и целомудренным на
деле, не клеветать на своего друга.
Будь даже в мыслях неподкупен,
будь целомудрен в самых своих тайных мечтах, не клевещи даже на самого твоего жестокого врага, — вот тогда ты, действительно, достоин приблизиться к богу.
К следующему
дню я должен
был эти слова выучить, — и чтение это начиналось с того, что папа у меня спрашивал слова.
Но так
было приятно с нею танцевать, что я то и
дело стал подходить к ней.
Я спросил Катю,
будут они завтра на балу у Занфтлебен? Она сказала, —
будут. Я пригласил ее на первую кадриль, а Наташу на вторую. И каждый
день почти мы стали с ними видеться. И стали они все три для меня не просто знакомыми, даже не просто хорошенькими, а милыми, близкими. Когда они
были в танцевальной зале, все становилось светлым, значительным и радостным.
Они пригласили меня прийти к ним
днем. Я провел у них целый
день до позднего вечера. Мне
было очень хорошо. Когда, провожая меня, все стояли в передней, Катя вдруг сказала...
4 января, в
день моего рождения,
был, по обыкновению, танцевальный вечер у нас, —
были и Конопацкие. 5 января — пост, и в гости нельзя. Шестое — последний
день праздников — провел у Конопацких. Я их пригласил прийти весною к нам в сад. Простились. И — трах! — как отрезано
было ножом все наше общение. Началось учение, — теперь в гости нельзя ходить; это слишком развлекает. Но в душе моей уж неотступно поселились три прелестных девических образа.
За мной идут немногие,
Но всё великие мужи,
Которые безропотно
Несут тяжелые труды.
Но я веду их всех к бессмертию,
Введу в собрание богов,
И
будет славе их бессмертная
Блистать в теченье всех веков».
Тогда-то, свыше вдохновенный,
Воскликнул юноша: «Тебя
Я избираю, Добродетель,
Во всех
делах вести меня.
Пускай другие предаются
Тому презренному покою,
А я тебе тобой клянуся
Всегда идти лишь за тобою...
Вообще же убийство царя произвело, конечно, впечатление ошеломляющее. Один отставной военный генерал, — он жил на Съезженской улице, —
был так потрясен этим событием, что застрелился. Папа возмущенно сообщал, что конституция
была уже совсем готова у Лорис-Меликова, что царь на
днях собирался ее подписать, — и вдруг это ужасное убийство! Какое недомыслие! Какая нелепость!
Известно, что у нас на Руси
было два
дела, для которых не считалась нужною никакая предварительная подготовка, — воспитание детей и занятие сельским хозяйством, Гермоген Викентьевич подал в отставку и приехал в Зыбино хозяйничать. Он
был хорошим и исполнительным чиновником, но хозяином оказался никуда не годным. На наших глазах все постепенно ветшало, ползло, разваливалось. Оборотного капитала не
было: чтобы жить, приходилось продавать на сруб лес и — участками — саму землю.
Мы с товарищем Фомичевым ушли подальше в большую аллею, чтоб нас нельзя
было увидеть из окон дома. Я вынул из кармана коробочку папирос, — сегодня купил: «Дюбек крепкий. Лимонные». Взяли по папироске, закурили, Фомичев привычно затягивался и пускал дым через нос. У меня кружилась голова, слегка тошнило, я то и
дело сплевывал. Фомичев посмеивался...
Каждое воскресенье и каждый праздник мы обязательно ходили в церковь ко всенощной и обедне. После всенощной и на следующий
день до конца обедни нельзя
было ни
петь светских песен, ни танцевать, ни играть светских пьес на фортепиано (только гаммы и упражнения). Слава богу, хоть играть можно
было в игры. Говорить слово «черт»
было очень большим грехом. И например, когда наступали каникулы, школьники с ликованием
пели известную песенку...
Небывалое
дело. Директор наш Куликов устроил на масленице в гимназии бал, — с приглашенными гимназистками, с угощением, с оркестром музыки. Необычно
было видеть знакомые коридоры, по которым двигались разряженные барышни, видеть классы с отодвинутыми партами, превращенные в буфеты, курительные, дамские комнаты.
Дверь мне отворила мама. Папа уже спал. Я с увлечением стал рассказывать о пьяных учителях, о поджоге Добрыниным своего дома. Мама слушала холодно и печально, В чем
дело? Видимо, в чем-то я проштрафился. Очень мне
было знакомо это лицо мамино: это значило, что папа чем-нибудь возмущен до глубины души и с ним предстоит разговор. И мама сказала мне, чем папа возмущен: что я не приехал домой с бала, когда начался пожар.
Если первое мое стихотворение
было плодом трезвого и очень напряженного труда, то второе
было написано в состоянии самого подлинного и несомненного вдохновения.
Дело было так. Я перечитывал «Дворянское гнездо» Тургенева. Помните, как теплою летнею ночью Лаврецкий с Леммом едут в коляске из города в имение Лаврецкого? Едут и говорят о музыке. Лаврецкий уговаривает Лемма написать оперу. Лемм отвечает, что для этого он уже стар.
— Господские, небось, не такие бывают. У вас, небось, на свадьбах два раза в
день чай
пьют.
Мне совестно
было сказать ему, что мы и вообще каждый
день пьем два раза чай.
— Кабы барыня вам всегда по побасенке читала да чаем
поила, я бы каждый
день готов мак чистить.
Иногда к нам приезжал и останавливался на
день, на два мамин брат, дядя Саша, акцизный чиновник из уезда. Перед обедом и ужином он всегда
выпивал по очень большому стаканчику водки и просиживал в клубе за картами до поздней ночи. У него
была светло-рыжая борода, отлогий лоб и про себя смеющиеся глаза; я чувствовал, что весь дух нашей семьи вызывал в нем юмористическое уважение и тайную насмешку. Про Бокля он откровенно выражался так...
4 января
был танцевальный вечер у нас. Так уже повелось, что на святках наш
день был 4 января, —
день моего рождения. Не потому, чтоб меня как-нибудь выделяли из братьев и сестер, а просто, — только мое рождение приходилось на праздники. Но все-таки я являлся как бы некоторым центром праздника, меня поздравляли, за ужином
пили наливку за мое здоровье, после ужина товарищи иногда даже качали меня.
А в то время, когда мы жили с папой вместе, случилось однажды вот что.
Было вербное воскресение. С завтрашнего
дня начиналось говение, нужно
было утром встань к заутрене в пять часов. Но пусть рассказывает мой тогдашний дневник.
На заутрене под светлое воскресение я прозевал Конопацких. То
есть, если по-настоящему сказать, по чистой совести, — просто по окончании службы не посмел к ним подойти. А в этом
было все. Они бы пригласили меня прийти, — и опять
день за
днем я стал бы бывать у них всю святую.
Как я в первый раз
был пьян. — Именьице наше
было в двух участках: пахотная земля с усадьбою лежала совсем около железнодорожного пути, а по ту сторону пути, за деревнею Барсуки, среди других лесов
было и нашего леса около сорока десятин. В глубине большой луговины, у опушки, стоял наш хутор — изба лесника и скотный двор. Скот пасся здесь, и каждый
день утром и вечером мы ездили сюда за молоком.
Соображения мои
были такие: теперь им совестно, что у них такие плохие стихи, они внимательно
будут читать присылаемые стихи, чтоб найти хорошие, — значит, и мои стихи прочтут и, конечно, напечатают. Помню, я испытывал даже чувство некоторого снисхождения к «
Делу» и сознание, что оказываю им одолжение.
Отец Башкирова
был членом клуба, там получалось «
Дело». Но первые две недели журнал лежит в читальне, а туда доступ гимназистам не разрешается. Башкиров попросил библиотекаря сходить в читальню и посмотреть, не напечатаны ли в «
Деле» стихи В. Вицентовича на смерть Тургенева.
В курительной Винников мне рассказал, в чем
дело. Катя шепталась с Зиной Коренковой, а Винников говорит: «Я знаю, что вы говорите Зине». — «Нет, не знаете. Ну, что?» — «Что тут
есть один гимназист, и за него вы отдадите всех нас, грешных».
Разъезжались.
Было три часа ночи. Я нашим сказал, что пойду пешком, и они уехали. А я пошел бродить по улицам. Пустынны тульские улицы ночью, на них часто
раздевают одиноких пешеходов. Но ни о чем я этом не думал. Такое счастье
было в душе, что казалось, лопнет душа, не выдержит; шатало меня, как пьяного. Небо
было в сплошных облаках, за ними скрывался месяц, и прозрачный белый свет без теней
был кругом и снег. И грудь глубоко вдыхала легко-морозный февральский воздух.
Я пришел к ним. Все в те блаженные
дни было необычно-радостно, торжественно и по-особому значительно. Блеск июньского
дня; эта девушка с длинною косою и синими глазами; огромные, теперь пустынные, комнаты школы с мебелью и люстрами в чехлах; и я — в штатском костюме, с папиросой, и не гимназист, а почти уже, можно сказать, студент.