Неточные совпадения
— А мужики у вас в деревне не богатые? Вон, Албантов осенью одного вина продал на сто двадцать тысяч. Сами же вы говорили, что у каждого мужика спрятано керенок на двадцать — тридцать тысяч. И
все у них есть, всякая скотина. Где же нам, дачникам,
до них?
—
До чего дошло!
До чего дошло! А как мы
все радовались революции! Я сама ходила в феврале с красным бантом…
— Нет, уж не уйти. Да и куда? Буду тянуть
до конца. А разобьют окончательно, — поеду в Америку ботинки чистить. Теперь ко
всему привык. Он показал свои мозолистые руки. — У меня своего — вот только эти сапоги. Имущество не громоздкое.
— Я тебя провожу
до околицы. Мне
все равно в ту сторону идти.
—
До утра никому не выходить. И про
все молчать. Коли станете рассказывать, воротимся и
всех постреляем.
— Никакого человечества! Борьба классов!
Весь вред — от буржуазного елементу. Как ужа вилами, прижать — и растерзать! Почему
до сих пор социализму нету? От них! Саботажничают, Антанту призывают!
Всю эту сволочь нужно истребить, и чтоб осталась одна святость!
Мириманов изумился: деньги его лежали в банке, а на днях только было объявлено, что
все вклады в банках конфискуются. Он пошел объясняться в ревком. Долго спорили, торговались. Наконец, спустили ему
до пятнадцати тысяч. Мириманов внес.
—
Все это, конечно, очень хорошо. Но ведь для того, чтоб такую огромную программу провести в жизнь, нужны средства богатейшего государства. Программы намечают широчайшие, а средств не дают. Народным учителям мы
до сих пор не заплатили жалованья. Дело мы развертываем, а чем будем платить?
Были
до сих пор для Кати расхлябанные, опустившиеся люди, в которых свобода развязала притаившийся в душе страх за свою шкуру, были «взбунтовавшиеся рабы» с психологией дикарей: «
до нашей саратовской деревни им,
все одно, не дойти!» А, может быть, — может быть, это не
все? Может быть, не только это? И что-то еще во
всем этом было, — непознаваемое, глубоко скрытое, — великое безумие, которым творится история и пролагаются новые пути в ней?
Весь мир насилья мы разроем
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим!
Кто был ничем, тот будет
всем.
— Я завтра утром уеду. Я, конечно, нарочно не уезжала
до сих пор… И я вам
все скажу. За вами очень следят, ни одному слову не верьте, что вам говорят. Главный политком, Седой, он вам верит, а другой, латыш этот, Крогер, — он и в особом отделе, — он
все время настаивает, что вас нужно расстрелять. Он-то меня к вам и подослал… И я боюсь его, — в ужасе шептала она, — он ни перед чем не остановится…
— Войдет в хату, — сейчас, значит, бац из винтовки в потолок! Жарь ему баба куренка, готовь яичницу. Вина ему поставь, ячменю отсыпь для коня.
Все берет, что только увидит. Особенно
до вина ярые.
— Удивительные вы люди! Разве мы можем такие слова впускать себе в душу? Как ты не понимаешь?
Все кругом
до самого основания изменилось, прежние отношения сломались, душа должна перестроиться на какой-то совсем новой морали… Или уже нельзя будет жить.
Что хотите, делайте, омохнатьтесь
до полной потери человеческого подобия, —
всё простят!
Утром другие камманисты пришли, стали откапывать. Никакая кирка не берет. Так
до сих пор и стоит середь хаты, в земле по пояс. Комиссия приезжала из Симферополя, опять откапывали, думали, — не белогвардейская ли пропаганда. Ничего подобного.
Все записали, как было, Ленину послали телеграмму.
— Как не те? Те самые. Вам сорок девять лет, —
до пятидесяти мы
всех мобилизуем на общественные работы. Мужиков гоним — отчего же вас нельзя?
— Ну, да, это конечно… Правильнее было бы товарообмен. А только что ж делать, если нет товару! Рабочие в городах без хлеба сидят, — какая же может быть работа? И сейчас нам не
до катушек, приходится для фронта работать, империалисты напирают со
всех сторон. Неужели не ясно? Такое время,
всем нужно терпеть. Не
до наживы. Приходится силком отбирать, если не хотят отдавать добром.
— Помогает. В прошлом году сахару не было, я с глицерофосфатом чай пил. Так
все на улицах пугались, —
до того было умное лицо!
Катя хотела начать ее убеждать, но слова не дошли
до губ, когда она почувствовала душою это блаженное свечение Вериного лица: как будто радость пришла, освобождавшая от
всех раздумий и мук, и впереди ждало что-то несомненное и бесконечно светлое.
— Ах, оставь!
Все,
все на меня рад свалить! Клещом каким-то, паразитом настоящим впился в меня и сосет
все силы,
все соки… Да еще зудит с утра
до вечера. О, жизнь проклятая!
«Ведь и я бы мог все это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется, и писать; писывал, бывало, не то что письма, и помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… — почти не спит… „другой“ тешится жизнью, везде бывает, все видит,
до всего ему дело… А я! я… не „другой“!» — уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б
до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он
всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра
до рассвета, // Взвести друг на друга курок // И метить в ляжку иль в висок.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
С своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С детьми
всех возрастов, считая // От тридцати
до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со
всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники
до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.