Было везде тихо, тихо. Как перед грозою, когда листья замрут, и даже пыль прижимается к земле. Дороги были пустынны, шоссе как вымерло. Стояла страстная неделя. Дни медленно проплывали — безветренные, сумрачные и теплые. На северо-востоке все время слышались в тишине глухие буханья. Одни говорили, — большевики обстреливают город, другие, — что это добровольцы взрывают за бухтою артиллерийские склады.
Катя шла домой коротким путем, через перевал, отделявший деревню от поселка. Открывалась с перевала голубая бухта, красивые мысы выбегали далеко в море. Белые дачи как будто замерли в ожидании надвигающегося вихря. Смущенно стояла изящная вилла Агаповых, потерявшая уверенную свою красоту. Кате вдруг вспомнилось...
Внизу, вокруг дымно-голубой бухты, в пыльной дымке лежал город, а наверху было просторное, зеленовато-светящееся небо, металлическим блеском сверкал молодой месяц, и, мигая, загоралась вечерняя звезда.
— Ну, это другое дело. Только не задержитесь. Деникинцы высадились в Трехъякорной бухте и идут наперерез железной дороги. Может быть, уже отрезали нас.
Внизу, где расстилалась защищённая со всех сторон небольшая бухта, по-приятельски перестукивались бортами лодки, но всё остальное застыло в мире и покое под светлой луной.
Но прежде чем сойти с палубы, он повёл меня на нос судна и указал на северной стороне бухты высокую гору с расщеплённой надвое вершиной, покрытой вечными снегами.
Если смотреть на них сверху, откуда и выбегали все гористые генуэзские улицы, то берег бухты напоминал муравейник.
Внизу, где расстилалась защищённая со всех сторон небольшая бухта, по-приятельски перестукивались бортами лодки, но всё остальное застыло в мире и покое под светлой луной.
Но прежде чем сойти с палубы, он повёл меня на нос судна и указал на северной стороне бухты высокую гору с расщеплённой надвое вершиной, покрытой вечными снегами.