Я уже три дня в Чемеровке. Вот оно, это грозное Заречье!.. Через горки и овраги бегут улицы, заросшие веселой муравкой. Сады без конца. В тени кленов и лозин ютятся вросшие в землю трехоконные домики, крытые почернелым тесом. Днем на улицах тишина мертвая, солнце жжет; из раскрытых окон доносится стук токарных станков и лязг стали; под заборами босые ребята играют в лодыжки. Изредка пробредет к реке, с простынею на плече, отставной чиновник или семинарист.
Я отсюда вижу низенький домик с галереею из маленьких почернелых деревянных столбиков, идущею вокруг всего дома, чтобы можно было во время грома и града затворить ставни окон, не замочась дождем.
Пробравшись через них, я первое что увидел — это на самой почти середине довольно темноватой комнаты, на толстом крюке, висевшего Иосафа, с почернелым и несколько опущенным вниз лицом, с открытым ртом, с стиснутыми зубами, с судорожно скорченными руками и с искривленными как бы тоже в судорогах ногами.
Передонов медленно, неохотно поднялся по четырем пологим ступенькам на крыльцо, покрытое дощатою двускатною кровелькою, и взялся за почернелую медную ручку от звонка.
Отец, мать, дети вперемешку, свернувшись калачиками, спали прямо на тёплой глине, покрытые тряпками и красными перинами, из-под которых торчала шеренга плоских и почернелых ног.
Это значило, что целые сутки у неё будет болеть голова и что целые сутки она – моя мама – будет лежать без движения, полумёртвая, с почернелыми веками.
Но строителей не допустили слушать молебен, и святая вода с кропила ни единой каплей не окропила их почернелых лиц.
Отец, мать, дети вперемешку, свернувшись калачиками, спали прямо на тёплой глине, покрытые тряпками и красными перинами, из-под которых торчала шеренга плоских и почернелых ног.
Это значило, что целые сутки у неё будет болеть голова и что целые сутки она – моя мама – будет лежать без движения, полумёртвая, с почернелыми веками.