Неточные совпадения
Современному философу, изощренному в «трансцендентальном
методе», должен быть понятен смысл этого вопроса, который, как ни странно, доселе, однако, почти не ставился в трансцендентализме.
Мы отмечаем лишь то своеобразное употребление трансцендентально-аналитического
метода, которое он получает здесь в руках своего творца, и особенно то расширенное его понимание, при котором ему ставится задача вскрыть условия не только научной и этической, но и эстетической значимости, причем анализ этих сторон сознания ведется не в субъективно-психологической, а в трансцендентальной плоскости.
Поэтому-то нет и не может быть никакого «духовного знания», опирающегося на
метод, для познания Бога (а не одного лишь божественного).
Ибо Бог есть Чудо и Свобода, а всякое знание есть
метод, необходимость.
Сначала вопрос этот хотели хулиганизировать, по
методу митрополита Антония, газетной презрительной руганью, а затем схватились за более реальное средство церковного единения — увещания с военной экспедицией и пожарной кишкой.
Это не
метод познания с его верной, рассчитанной поступью, это безумие для мира сего, и его хочет Бог.
Мир (или миры) для него представляет собой реальную эволюцию самого божества; божество включено здесь в механизм мира и доступно раскрытию и постижению методическим, закономерным путем, хотя для него требуются иные
методы, нежели для изучения, напр., мира микроскопического.
Понятно все принципиальное различие таинства от «магизма»: магия есть расширенная, утонченная и углубленная мощь человека над природным миром помощью высшего его знания, магия есть то же, что и наука, лишь на иной ступени, с иными
методами.
Вооруженный «диалектическим
методом», в котором якобы уловляется самая жизнь мышления, он превращает его в своего рода логическую магию, все связывающую, полагающую, снимающую, преодолевающую, и мнит в этой логической мистике, что ему доступно все прошлое, настоящее и будущее, природа живая и мертвая.
Торжеством научно-критического
метода в применении к священной письменности, в частности к Ветхому и Новому Завету, явилось их филологически-литературное изучение, при котором подвергаются всестороннему анализу тексты, формы, вообще вся внешняя, исторически обусловленная, конкретная их оболочка (не говоря уже о такой работе, как критическое установление самого текста).
Дело в том, что если науке свойствен
метод неверия, холодной, рассудочно-вопрошающей критики, то религии присущ
метод благоговения, несовместимый с этой холодной и рассудочной критикой, и наука может не увидать того, что существует для религии.
Различие
методов критики и благоговения не препятствует их соперничеству в человеческой душе.
Раз уже появилась наука с ее
методами, было бы противоестественно, если бы она в силу той или иной догматической предвзятости, клерикальной или атеистической ортодоксии закрыла свои глаза и отвела руки от столь существенной области научного изучения, как феноменология религии.
Поэтому богословие «more geometrico» [Геометрический
метод (лат.) —
метод построения «Этики» Спинозы.], в котором бы все было приведено к рассудочному единству и ясности, наперед возбуждает к себе подозрительность — недаром такие рациональные построения свойственны были именно нерелигиозному веку деизма [Религиозно-философское воззрение, возникшее в эпоху Просвещения, отводившее Богу роль «первого толчка» без всякого дальнейшего вмешательства в земные дела.] и просветительства.
В положительном богословии, именно при анализе значения и смысла имен Божиих, Дионисий неизменно указывает на трансцендентную, превышающую всякую сущность, природу Божества; поскольку она раскрывается в данном имени Божием, οι — privatium здесь уступает место υπέρ,
метод отрицания
методу трансцендирования и гиперболирования (per emendationem).
Окончательное суждение об Эн-соф, выражает ли оно трансцендентную сущность Бога или лишь момент его нераскрытости в творении, чрезвычайно затруднительно: кто знаком с подлинной Каббалой, с характером ее изложения и
методом, тот поймет, насколько трудно поддаются ее учения окончательным формулировкам. Поэтому мы намеренно заставили, вместо собственной характеристики, говорить самые тексты.
С одной стороны, он есть некое не по отношению к этом/ миру, так что в применении к нему приходится пользоваться
методом отрицательного богословия.
На этом основании и к характеристике материи как тварного ничто Платон применяет уже известный нам апофатический
метод, определяя ее почти одними отрицаниями: «она есть некоторый род невидимый (οίνόρατον), бесформенный (αμορφον), всеприемлющий (πανδεχές), неуловимый (δυσαλώτατον); мы не назовем его ни землею, ни водою, ни воздухом, ни огнем, ни тем, что произошло из них» (51 а) [Ср. там же.
Этим объясняется ограниченность и бесплодие методизма в творчестве, поскольку он стремится заменить вдохновение ремесленничеством (Сальери против Моцарта) и точным
методом. Творческие, плодотворные идеи родятся, интуитивно вспыхивают в душе («яблоко» Ньютона!),
метод же есть средство развернуть, использовать обретенное; но он не подменяет человека гомункулом.
Иначе говоря, смерть, в которой Федоров склонен был вообще видеть лишь род случайности и недоразумения или педагогический прием, есть акт, слишком далеко переходящий за пределы этого мира, чтобы можно было справиться с ней одной «регуляцией природы»,
методами физического воскрешения тела, как бы они ни были утонченны, даже с привлечением жизненной силы человеческой спермы в целях воскрешения или обратного рождения отцов сынами (на что имеются указания в учении Федорова).
И воле человеческой не дано их «тревожить, чтобы они вышли», лишать их места успокоения всевозможными
методами регуляции природы [«Блажен путь, в он же идеши днесь, о душе, яко уготовася тебе место упокоения» — такими словами напутствуется Церковью умерший при погребении.].
Против такого индивидуализма прав даже элементарный научный социологизм, который умеет осязать общественное тело, с разных сторон и разными
методами познавая силу социального сцепления и наследственности, постигая характер социального детерминизма в его статике и динамике.