Неточные совпадения
От такого философско-художественного замысла требуется, с одной стороны, верность и точность саморефлексии в характеристике религиозного опыта, при выявлении «мифа», а с другой — нахождение соответственной формы, достаточно гибкой и емкой для его раскрытия.
Т. 5. С. 296).], и в то же время оно притязает на объективность и общезначимость своих оценок, что и приводит Канта к постановке вопроса: «как возможны синтетические суждения a priori в области эстетики?»
Художественный вкус поэтому становится у Канта «Vermögen» [Способность, возможность, сила (нем.).] и рассматривается как аналогичная разуму способность a priori оценивать сообщаемость (Muttheilbarkeit) чувств, которые связаны с данным представлением (без посредства понятия) (160) [«Вкус можно было бы даже определить как способность суждения о том, чему наше чувство придает всеобщую сообщаемостъ без посредства понятия» (Кант И. Соч...
Чтобы постигнуть религию, познать specificum религиозного в его своеобразии, нужно изучать жизнь тех, кто является гением в религии (как и для эстетики, законы красоты установляются ведь не курсами профессоров эстетики, но творческими созданиями
художественного гения).
Ведь даже научная, а уж тем более философская истина не открывается людям, чуждым умственной жизни, равным образом и
художественное творчество недоступно людям, лишенным эстетического восприятия.
Чтобы подойти к пониманию природы этого ведения, следует вспомнить о рождении
художественных образов в искусстве.
Художник есть вещун некоей нездешней действительности, которая открывается ему в
художественных образах.
Носитель религиозного откровения (он может быть и единоличным и коллективным) постигает высшую действительность через посредство религиозных образов, которые сродни с
художественными своей непосредственностью, но отличаются от них своим религиозным характером.
Именно в ближайшем сродстве с ним находится
художественное творчество, поскольку оно основывается на подлинном «умном видении»: образы для художника имеют в своем роде такую же объективность и принудительность, как и миф.
Его задача — надлежащим образом видеть и слышать, а затем воплотить увиденное и услышанное в образе (безразлично каком: красочном, звуковом, словесном, пластическом, архитектурном); истинный художник связан величайшей
художественной правдивостью, — он не должен ничего сочинять [Не могу не привести здесь для иллюстрации слышанный мною от Л. Н. Толстого рассказ, как одна пушкинская современница вспоминала, что сам Пушкин в разговоре с ней восхищался Татьяной, так хорошо отделавшей Евгения Онегина при их последней встрече.].
Таково гносеологическое значение мифа: параллельно с дискурсивным мышлением и наукотворчеством, рядом с
художественным творчеством стоит религиозное мифотворчество как особая, самозаконная область человеческого духа; миф есть орудие религиозного ведения.
Само собою разумеется, то, что отлагается в сознании в форме мифа, вступая в общее человеческое сознание, затрагивает все способности души, может становиться предметом мысли, научного изучения и
художественного воспроизведения.
Между живым религиозным мифом-догматом и его догматом-формулой имеется поэтому заведомое несоответствие, подобное тому, какое существует между каталогом
художественного хранилища и произведениями, в нем перечисленными, или программой концерта и самим музыкальным исполнением.
Миф в полноте своей не есть мысль, как не есть мысль и символика
художественного произведения, однако он просится и в мысль, и становится мыслью, облекаясь в слово.
Платон не систематичен, но тематичен и диалектичен, отсюда проистекает и фрагментарность его философствования, ибо каждый его диалог, при всем своем
художественном совершенстве и музыкальной форме, для системы философии есть только фрагмент, этюд, статья, не более, без потребности в закруглении, в сведении концов с концами в единой целостной системе, к которой у Платона не намечается даже попытки и вкуса.
Охотно допускают, что христианский художник может быть искренен в своих
художественных исканиях не менее, чем художник, не избирающий тем религиозных, почему же затрудняются допустить это же и относительно художника понятий, т. е. религиозного философа?
Но раз вообще существует наука, то возможно и научное благочестие [Научное благочестие, отличающее новую эпоху, представляет собой полную аналогию
художественному благочестию, благочестию в искусстве и через искусство.
Во всяком случае, — и этому необходимо давать надлежащий вес при оценке Мейстера Эккегарта, — художник слова и спекулятивный метафизик слишком сильно и явно дают себя знать в его сочинениях, чтобы можно было принимать все его идеи за религиозно-мистические интуиции и откровения, и никогда нельзя уверенно сказать, опирается ли проповедь Эккегарта на опытные переживания, или же она рождается из загоревшихся в душе его
художественных образов и спекулятивных идей, которые он превращает в задачу для осуществления опытным мистическим путем.
И то, что называется звериностью и живостью в дурном смысле, есть болезнь, искажение животного мира:
художественному глазу удается подсмотреть неживотную, почти человеческую тоску о себе в глазах твари.
И «наука всех наук», «духовное художество» аскетики, ставит перед человеком прямо эту задачу создания «внутреннего человека», обретения своей подлинной сущности путем длинной и мучительной работы над самим собой, духовно-художественным подвигом.
Напротив, этой принципиальной брезгливости к полу и телу не знала
художественная прозорливость эллинов, которые с эдемской, а вместе детской наивностью не боялись обнаженности.
Брезгливость к полу, которая нашла
художественное выражение в «Крейцеровой сонате» Льва Толстого, отличает это учение Беме [«Darum, о Mensch, sieh, wie du der viehschien Brunst gebrauchest; sie ist in sich ein Greuel vor Gott, sie sei in der Ehe oder ausser der Ehe».
Артистическое мироощущение не есть порождение эстетической похотливости или притязательной манерности, потому что оно может сочетаться и с вполне отчетливым и скромным
художественным самосознанием, но оно имеет глубочайшую основу в человеческой природе.
Если хозяйству во всех его формах, сверху донизу, присуще известное устремление к
художественному стилю, то и искусство тоже соревнует хозяйству в его мощи.
Перед ним встает соблазн стать магическим, приобрести власть над этим миром, с которым оно связано чрез свою материю, восприемлющую
художественную форму.
Если же он сознательно или бессознательно, но изменяет верховной задаче искусства, — просветлять материю красотой, являя ее в свете Преображения, и начинает искать опоры в этом мире, тогда и искусство принимает черты хозяйства, хотя и особого, утонченного типа; оно становится
художественною магией, в него все более врывается магизм, — в виде ли преднамеренных оркестровых звучностей, или красочных сочетаний, или словесных созвучий и под.
Незаметно для самого себя художник может совершить подмен и превратить свое искусство в особую
художественную магию.
Поэтому всякая хозяйственная эпоха имеет и свой
художественный стиль, в котором отражается дух этой эпохи, национальный вкус,
художественная преемственность или школа и под.
Утрата хозяйством
художественного стиля ощущается как духовная его болезнь, вследствие которой возникает усиленное стремление художественно облагородить и осмыслить хозяйственный труд (этим, как известно, определяется пафос социальной проповеди Дж. Рескина и его последователей [О Рёскине см. статью Булгакова «Социальное мировоззрение Дж. Рёскина»
Вопросы философии и психологии.
Каждая эпоха имеет эстетический минимум, соблюдение которого становится уже хозяйственно необходимым, как и известный
художественный вкус является хозяйственно обязательным.
Впрочем, возможно, что хозяйство не изнутри приближается к искусству, ища для себя в нем высшую меру, но хочет его для себя внешне использовать, превратив его в одно из своих орудий в целях «
художественной промышленности» [Выражение В. Зомбарта; см.: Зомбарт В.
Художественная промышленность и культура.
В этом взаимном притяжении искусства и хозяйства, в стремлении искусства стать действенным, а хозяйства
художественным, сказывается их изначальное единство.
Поэтому и в окончательном отношении к учению Федорова ощущается невольная противоречивость: при всей неприемлемости, даже чудовищности «проекта» он не может быть и просто отринут, ибо с ним связано нечто интимное и нужное [Невольно напрашивается на сопоставление с федоровским «проектом общего дела» эсхатологическая мечта Скрябина о создании мистерии, вернее, о
художественной подготовке такого мистериального действа, которое должно положить конец этому зону и явиться гранью между двумя космическими периодами.
Скрябина см.: Лапшин И. И.
Художественное творчество.
При всей утопичности его стремлений, лучше всего обличенной его безвременной смертью, этот замысел, воодушевлявший все его
художественное творчество, не есть простая фантазия, он есть симптом, полный глубокого значения, ибо свидетельствует о появлении новых зовов, предвестий и предчувствий в современной душе, и прежде всего в русской душе, как наиболее раскрытой будущему и особенно чуткой к знамениям конца.].
Сила искусства не в том, что оно само владеет красотой, но в том, что оно в своих
художественных символах обладает ключом, отверзающим эту глубину: a realibus ad realiora!
Чтитель же красоты, не допускающий ее растления, все равно обладает ли он сам
художественным даром или нет, никогда не может утолить своей жажды.
Если софийное творчество стремится к некоему узрению, к
художественному достижению, а потому выражается в творении, то молитвенное творчество, «духовное художество», «умное делание», осуществляется сполна в самом акте, — молитве и богообщении.
Эта организация искусств приводила самое большее лишь к тому, что становились возможны общие достижения совместных искусств, причем все они оставались самими собой, преследуя свои частные
художественные задания, хотя и в связи с объединяющими задачами культа.
В эпоху «культуры», т. е. всяческой секуляризации, область культа уже не получает
художественного обогащения, не знает новых обретений.
Для всяких же потребностей обиходной жизни приходится пользоваться услугами «
художественной промышленности» с ее более или менее поверхностным эстетизмом и стилизацией, т. е., в сущности, подделками и суррогатами, жить без своего искусства.
Эта черта искусства связана отнюдь не с религиозным характером его тем, — в сущности искусство и не имеет тем, а только знает
художественные поводы — точки, на которых загорается луч красоты.
Далеко не многие понимают, что
художественное мироощущение с его критерием эстетически составляет принадлежность не только служителей искусства и его ценителей, но прежде всего и в наибольшей степени тех, кто самую жизнь свою делают
художественным произведением, — святых подвижников.
Что такое эстетическое оскудение отнюдь не составляет нормы церковной жизни, об этом красноречивей всего свидетельствует несравненная красота православного культа и
художественные сокровища его литургики [Знаменательно в этом отношении явление К. Н. Леонтъева, эстета из эстетов, и, однако, нашедшего себе религиозный и эстетический приют в лоне православия, в тиши Афона и Оптиной, на послушании у старца Амвросия, и кончившего дни иноком Климентом.
Ибо под личиной «направлений» скрывается
художественная неискренность, неверие в свое собственное дело, боязнь стать самим собой, гетерономия искусства.
Автономное, свободное искусство признает одну задачу — служение красоте, знает над собой один закон — веления красоты, верность
художественному такту.
Тем самым на первый план выдвигаются чисто эстетические задачи, работа над
художественной формой, которая иногда варварски пренебрегалась ради содержания.
I в. до н. э., сложившаяся в эпоху эллинизма, с центром в г. Александрии (Египет); «парнасство» — литературное движение во Франции во 2‑й пол. XIX в.; группа поэтов «Парнас» во главе с Ш. Леконт де Лилем провозгласила принцип «искусства для искусства»; «академизм» — направление в изобразительном искусстве XVI–XIX вв.; в широком смысле — канонизация идеалов и принципов искусства прошлого.] — естественно возникают в процессе кристаллизации
художественного канона.
Каково же жизненное самосознание искусства, как
художественного канона, мастерства формы?
Символическое искусство не разрывает связи двух миров, как это делает эстетический идеализм, примиряющийся на одной лишь
художественной мечтательности, — оно прозревает эту связь, есть мост от низшей реальности к высшей, ad realiora.
Это реалиорное искусство вовсе не отвергает
художественного канона, эстетики форм, напротив, насколько оно остается искусством, оно умеет по-своему осмыслить канон, вдохнуть в него новую жизнь.