Неточные совпадения
Вера в Бога рождается из присущего человеку чувства Бога, знания Бога, и, подобно тому как электрическую машину нельзя зарядить одной лекцией об электричестве, но необходим хотя бы самый слабый заряд,
так и вера рождается не от формул катехизиса, но от встречи с Богом в религиозном опыте, на жизненном
пути.
Вот почему, вообще говоря,
так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на
пути веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но не «спасенности».].
И
так же, как каждый может научиться писать, избрав для этого правильный
путь,
так же может каждый сделаться тайным учеником и даже учителем, если изберет для этого соответственный
путь» (Штейнер.
Это признание для теоретического разума может быть названо гипотезой, а по отношению к пониманию объекта, данного нам
путем морального закона (высшего блага), значит по отношению к потребности в практическом направлении, верой и притом верой чистого разума, ибо только чистый разум (как в его теоретическом,
так и в практическом применении) есть тот источник, откуда оно возникает» (Кант. Критика практического разума, пер.
Такое законодательство разума в области веры содержит в себе нестерпимое противоречие, которое разрешается или полным и окончательным утверждением прав веры, т. е. всего построения «Критики практического разума» (
путь большинства неокантианцев), или же ее приматом во всех областях, а в
таком случае становится невозможно брать всерьез «Критику чистого разума».
Но теоретическое познание, хотя и не этих объектов, но вообще разума (?), здесь все-таки расширяется, именно постольку, поскольку этим идеям,
путем практических постулатов, даются объекты, а через это мысль, только проблематическая, получает объективную реальность.
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем сознании непосредственным и в этом смысле чудесным
путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов,
так определяет взаимоотношение между общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного сознания из отношения, заложенного в религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет
путем научной индукции.
Диалектическое противоречие в смысле Гегеля проистекает из общего свойства дискурсивного мышления, которое, находясь в дискурсии [Дискурсия (от лат. discursus — довод, аргумент) — рассудочное (или логическое) мышление, мышление с помощью понятий.], в непрерывном движении, все время меняет положение и переходит от одной точки
пути к другой; вместе с тем оно, хотя на мгновение, становится твердой ногой в каждой из
таких точек и тем самым свой бег разлагает на отдельные миги, на моменты неподвижности (Зенон!)
В религиозной философии учение о Божестве как Трансцендентном получило выражение в
так называемом «отрицательном богословии» (θεολογία. άποφατική, theologia negativa [Апофатическая (отрицательная) теология трактует Бога
путем отрицания всех атрибутов; катафатическая (положительная) теология, Hanротивt приписывает Богу все положительные качества в абсолютной степени.]).
Познание Божества для человека,
так же как и для чинов ангельских и для всякой твари, возможно лишь
путем снисхождения Божества и ответного восхождения твари, только через сопричастие (ταΐς μετοχαΐς μύνον), «само же Оно, насколько Оно есть в себе, по своему собственному началу и свойству выше ума, сущности и знания» (de d. п., II, 4, с.
Напротив, одно имманентное самосознание через самоочищение и самоуглубление (эккегартовскую Abgeschiedenheit [Уединенность, уединение (нем.).]) совершенно не способно,
так сказать, абсолютизироваться, преодолеть свою относительность, найти себя в Боге
путем как бы самоутопления в Божественном океане и освобождения от всякой майи.
Поэтому одновременно с мировым бытием возникает и «страдающий бог» [
Таким «страдающим богом» в Древней Греции был Дионис, которому посвятил специальное исследование В. И. Иванов («Эллинская религия страдающего бога»
Новый
путь. 1904.
Идя по этому
пути мысли, неизбежно приходим и к предельному вопросу космологии — о реальности идей: свойственна ли она высшим, умопостигаемым началам бытия, платоновским идеям, как в их раздельности,
так и в их органической целокупности?
Она сама должна себя уничтожить и для этого захотеть своего самоуничтожения, но и самое
такое хотение невозможно и противоречиво: хотение небытия есть бытие в его напряженности, и как оно станет
путем своего уничтожения?
Напротив, если чувственность и плоть есть только «явление», греховная греза, навеваемая Лилит, тогда ненужной и обременительной становится телесная двуполость, и преодоление косности и греха мира должно выразиться в
таком случае прежде всего в исцелении не пола, но от пола, в освобождении от Евы
путем ее упразднения, возвращения внутрь Адама.
Надо отречься от себя, не восхотеть своего я, идти крестным
путем аскетики смирения, которая потому и получила
такое значение и
такую разработку в христианстве.
Такое идеальное время есть абстракция, порождаемая нашим мышлением
путем отвлечения от того конкретного содержания, вне которого времени просто не существует.
Лишь
таким узрением вообще и может нечто твориться (и это не только в искусстве, но и в философии с наукой), и, напротив, настоящее творчество не достигается хозяйственно-техническим
путем с его закономерной непрерывностью, ибо незакономерность и прерывность есть отличительная его черта.
Поэтому воскрешение отцов, согласно федоровскому проекту, даже если бы оно было осуществимо, далеко еще отстоит от воскресения мертвых, чаемого христианской верой, оно находится в другой от него плоскости,
так же как и воскрешение Лазаря и другие чудесные воскрешения, хотя они и совершались не натурально-магическим, хозяйственным, но чудесным
путем.
И воле человеческой не дано их «тревожить, чтобы они вышли», лишать их места успокоения всевозможными методами регуляции природы [«Блажен
путь, в он же идеши днесь, о душе, яко уготовася тебе место упокоения» —
такими словами напутствуется Церковью умерший при погребении.].
Если на духовном
пути художника возникает
такой соблазн искусством, сама Красота повелевает принести его в жертву, заклать на алтаре.
Вместе с этой повышенной сознательностью искусство подвергается
таким опасностям, которые совсем не лежат на
пути чистого эстетизма.
Неточные совпадения
Одни судили
так: // Господь по небу шествует, // И ангелы его // Метут метлою огненной // Перед стопами Божьими // В небесном поле
путь;
Кто видывал, как слушает // Своих захожих странников // Крестьянская семья, // Поймет, что ни работою // Ни вечною заботою, // Ни игом рабства долгого, // Ни кабаком самим // Еще народу русскому // Пределы не поставлены: // Пред ним широкий
путь. // Когда изменят пахарю // Поля старозапашные, // Клочки в лесных окраинах // Он пробует пахать. // Работы тут достаточно. // Зато полоски новые // Дают без удобрения // Обильный урожай. //
Такая почва добрая — // Душа народа русского… // О сеятель! приди!..
И ангел милосердия // Недаром песнь призывную // Поет — ей внемлют чистые, — // Немало Русь уж выслала // Сынов своих, отмеченных // Печатью дара Божьего, // На честные
пути, // Немало их оплакала // (Увы! Звездой падучею // Проносятся они!). // Как ни темна вахлачина, // Как ни забита барщиной // И рабством — и она, // Благословясь, поставила // В Григорье Добросклонове //
Такого посланца…
Наконец он не выдержал. В одну темную ночь, когда не только будочники, но и собаки спали, он вышел, крадучись, на улицу и во множестве разбросал листочки, на которых был написан первый, сочиненный им для Глупова, закон. И хотя он понимал, что этот
путь распубликования законов весьма предосудителен, но долго сдерживаемая страсть к законодательству
так громко вопияла об удовлетворении, что перед голосом ее умолкли даже доводы благоразумия.
Выслушав
такой уклончивый ответ, помощник градоначальника стал в тупик. Ему предстояло одно из двух: или немедленно рапортовать о случившемся по начальству и между тем начать под рукой следствие, или же некоторое время молчать и выжидать, что будет. Ввиду
таких затруднений он избрал средний
путь, то есть приступил к дознанию, и в то же время всем и каждому наказал хранить по этому предмету глубочайшую тайну, дабы не волновать народ и не поселить в нем несбыточных мечтаний.