В отношении Толстого к своему роману замечается та же рассудочная узость и мертвенность, как в его отношении, например, к «Крейцеровой сонате». Каждая строка «Сонаты» кричит о глубоком и легкомысленном поругании человеком серьезного и светлого
таинства любви. Сам же Толстой уверен, что показал в «Сонате» как раз противоположное — что сама любовь есть «унизительное для человека животное состояние», есть его «падение».
Неточные совпадения
Но подлинным
таинством должно было бы быть признано
таинство подлинной
любви.
В православной церкви каждый молящийся участвует в совершении
таинства Евхаристии, потому что церковь есть свободное общение в
любви всех верующих.
Достигаем мы этой вечности не молитвами,
таинствами и обрядами, а только
любовью.
И московит, и древний эллин любили как будто одинаково. Но отношение их к
любви было глубоко различно, поэтому и переживания имели очень мало общего. Для московита
любовь была приятным, но нечистым удовольствием, для эллина — божественно радостным
таинством.
Позднышев в «Крейцеровой сонате» говорит: «
Любовь — это не шутка, а великое дело». И мы видели: для Толстого это действительно великое, серьезное и таинственное дело, дело творческой радости и единения, дело светлого «добывания жизни». Но в холодную пустоту и черный ужас превращается это великое дело, когда подходит к нему мертвец и живое, глубокое
таинство превращает в легкое удовольствие жизни.