Неточные совпадения
Очевидно, что если возможно,
с известной логической правомерностью, отрицать принудительность этики, как коренящейся в свободной
воле, то уже совершенно естественно подвергать сомнению общезначимую эстетику и объективный характер красоты.
Религия вне морального ее трактования кажется ему идолопоклонством — Abgötterei [«Идолопоклонство в практическом смысле — это все еще та религия, которая мыслит высшее существо со свойствами, по которым и нечто другое, а не моральность сама по себе может быть подходящим условием для того, чтобы сообразоваться
с его
волей во всем, что в состоянии делать человек» (там же
С. 497).].
В душе зрела «
воля к вере», решимость совершить наконец безумный для мудрости мира прыжок на другой берег, «от марксизма» и всяких следовавших за ним измов к… православию [Об идейной эволюции
С. Н. Булгакова «от марксизма к… православию» см.: Булгаков
С. Н. От марксизма к идеализму.
Но Библия, хотя и содержащая в себе закон, свободна от морализма и сентиментальности, и
воля Божия, когда она сталкивается
с голосом человеческой нравственности, здесь открыто поставляется выше нравственности.
Вообще вопрос собственно о творении духов — ангелов и человека — остается наименее разъясненным в системе Беме, и это делает ее двусмысленной и даже многосмысленной, ибо,
с одной стороны, разъясняя Fiat в смысле божественного детерминизма, он отвергает индетерминистический акт нового творения, но в то же время порой он говорит об этом совершенно иначе [«
Воля к этому изображению (ангелов) изошла из Отца, из свойства Отца возникла в слове или сердце Божием от века, как вожделеющая
воля к твари и к откровению Божества.
Но эта «тьма кромешная», голая потенциальность, в подполье тварности есть как бы второй центр (лжецентр) бытия, соперничающий
с Солнцем мира, источником полноты его, и для героев подполья он имеет своеобразное притяжение, вызывает в них иррациональную, слепую
волю к ничто, головокружительное стремление в бездну, подобное которому ощущается, если смотреть вниз
с большой высоты.
Здесь же лежат и онтологические корни морали
с ее орудием категорического императива, непрестанно обличающего, производящего суд над обессиленной благодаря плоти человеческой
волей.
«Тогда половые члены приводились бы в движение мановением
воли, как и все прочие члены человеческого тела, и тогда супруг прильнул бы к лону супруги без страстного волнения,
с сохранением полного спокойствия души и тела и при полном сохранении целомудрия» [De civitate Dei, XIV, 26.
Во Христе человечество принесло покаяние и жертву, возродилось и стало соответствовать
воле Божией. Оно сделалось иным, и притом стало выше по существу (хотя и не по состоянию), чем было в раю, насколько новый Адам выше и больше первого. Потому и
с этой стороны должна быть отвергнута оригеновская идея апокатастасиса, одного лишь восстановления прежнего, без создания нового.
У безгрешного человека царило одно основное стремление,
с которым согласованы были все остальные: любить Отца
волею, мыслью, сердцем и познавать Его в мире.
Он хочет, чтобы, осуществляя
волю Божию в творении, человек по возможности обошелся без Бога и помимо Бога,
с разрывом богочеловеческого единства, нераздельного и неслиянного.
Итак, по букве федоровский проект
с его хозяйственным энтузиазмом «общего дела» должен быть отвергнут, но как движение сердца и
воли, как молитва и вдохновение, он симптоматически важен и дорог.
Но вместе
с тем совершение чуда милостью Божией, а не силой Веельзевуловой предполагает и всю силу смирения и преданности
воле Божией, без которой нет святости, благодатной духоносности.
Молитвенное дерзновение веры связано
с полнотой смирения, ибо не ради теургического эксперимента или «знамения» по
воле Божией двигнется в море гора, и не всех умерших мальчиков, жалея скорбных родителей, воскрешал молитвой своей преп.
Власть, сознающая себя законной, а не самозваной, ощущает в себе
волю, право и силу повелевать, —
с инстинктивной царственностью, без рассуждения или рефлексии; равно и лояльное повиновение должно быть не рассудочным, но непосредственным и в известном смысле не рассуждающим, слепым.
«Положительное (или позитивное) право» — право, действующее в данной стране в данный момент и изменяющееся по
воле законодателя в связи
с переменами в жизни общества.].
Теперь уже все хотели в поход, и старые и молодые; все, с совета всех старшин, куренных, кошевого и
с воли всего запорожского войска, положили идти прямо на Польшу, отмстить за все зло и посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням и хлебам, пустить далеко по степи о себе славу.
Лягушка, на лугу увидевши Вола, // Затеяла сама в дородстве с ним сравняться: // Она завистлива была. // И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. // «Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» // Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!» — // «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко. // Ну, каково? // Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего». — // «Ну, как теперь?» — «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела // И кончила моя затейница на том, // Что, не сравнявшись
с Волом, // С натуги лопнула и — околела.
В тюрьме он устроился удобно, насколько это оказалось возможным; камеру его чисто вымыли уголовные, обед он получал
с воли, из ресторана; читал, занимался ликвидацией предприятий Варавки, переходивших в руки Радеева. Несколько раз его посещал, в сопровождении товарища прокурора, Правдин, адвокат городского головы; снова явилась Варвара и, сообщив, что его скоро выпустят, спросила быстрым шепотком:
Неточные совпадения
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на
воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на
воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели
с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней
волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! //
С героем моего романа // Без предисловий, сей же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и я: // Но вреден север для меня.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы
с этакой
волей и настойчивостью да на доброе дело!»
Тут вы
с своей стороны никакого не прилагали старания, на то была
воля Божия, чтоб они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству.