Неточные совпадения
Это уже фактически неверно, ибо она имеет только это же
самое, а не иное содержание, лишь дает его в форме мышления; она становится, таким образом, выше формы веры; содержание
остается тем же
самым» (394). «Философия является теологией, поскольку она изображает примирение Бога с
самим собой (sic!) и с природой» (395).
Когда же она снова стряхнет с
себя свою тварность (Geschöpf-seyn), тогда
остается Бог пред
самим собою тем, что Он есть» (II, 202–203).
Оно охватывает только
себя и сжимается (impresset sich), т. е. оно коагулируется (coaguliert sich), оно зачинает
себя в
себе, и охватывает
себя, и приводит
себя из безосновности в основу (vom Ungrunde in Grund), и оплодотворяет
саму себя магнетическим влечением, так что Ничто наполняет (das Nichts voll wird), и
остается все-таки как Ничто, это есть только свойство как мрак; это есть вечное первичное состояние (Urständ) мрака: ибо где есть свойство, там уже есть нечто, не есть как Ничто» [Mysterium magnum, Bd. V, 12, § 5.
Здесь приличествует лишь благоговейное безмолвие пред непостижной, в недрах Абсолютного совершающейся тайной, и нет ничего более безвкусного, как разные рациональные «дедукции» творения, претензии «гнозиса», все равно метафизического или мистического [В чрезмерном «дедуцировании» творения и, следовательно, в рационализме повинен и Вл. Соловьев, следующим образом рассуждающий об этом: «Если бы абсолютное
оставалось только
самим собою, исключая свое другое, то это другое было бы его отрицанием, а, следовательно, оно
само не было бы абсолютным» (Органические начала цельного знания.
Бог же волен ввести
себя в трагический процесс мировой истории, в
себе и для
себя оставаясь от него свободным, поэтому в
самом Абсолютном нет места трагедии, которая коренится в противоборстве раздробленных сил относительного бытия.
Хотя Богу Шеллингом и приписывается полная свобода в миротворении, однако выходит, что, воздержавшись от последнего,
само Божество
остается в actus purissimus, близком в потенциальности, и не рождается не только для мира, но и для
самого себя.
Всякую мировую данность он
себе внеполагает и противопоставляет, как некое что,
сам оставаясь от нее свободным и ей трансцендентным.
Предвечного решения Божия, которое
осталось тайною даже «начальствам и властям» небесным, не мог разгадать и искуситель, дух зависти, который уже по тому
самому лишен был всякой проницательности в любви: судя по
самому себе и не допуская ничего иного и высшего, он мог рассчитывать лишь на то, что Творец, обиженный непослушанием, отвернется от мира, бросит его, как сломанную игрушку, а тогда-то и воцарится в нем сатана.
В ветхом Адаме, или в развращенном и самостном человечестве, утрачена истинная, чистая человечность, каждый
остается замкнутым
сам в
себе, человечество существует в смене индивидов и поколений, как коллектив, а не соборность.
Но тем
самым от него требуется напряженность и человеческих сил (недаром священство, как и левитство, требует неповреждённости физической и духовной), ибо человек, вступающий на чреду ангельского служения,
остается все-таки
самим собой, принужден для этого напрягать именно свою человечность.
Пока искусство
оставалось храмовым и
само рассматривало
себя лишь как средство для культа, его душа была вполне успокоена этим сознанием.
Возрождение религиозного искусства, если оно и последует,
само по
себе отнюдь еще не является ответом на эти запросы, потому что и оно
остается еще в пределах искусства, между тем идея софиургии выводит за его пределы.
Но вместе с тем оно должно
оставаться искусством, ибо, только будучи
самим собой, является оно вестью горнего мира, обетованием Красоты.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; //
Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Как рано мог уж он тревожить // Сердца кокеток записных! // Когда ж хотелось уничтожить // Ему соперников своих, // Как он язвительно злословил! // Какие сети им готовил! // Но вы, блаженные мужья, // С ним
оставались вы друзья: // Его ласкал супруг лукавый, // Фобласа давний ученик, // И недоверчивый старик, // И рогоносец величавый, // Всегда довольный
сам собой, // Своим обедом и женой.
Он сделал даже
самому себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и сделал кое-что даже языком; словом, мало ли чего не делаешь,
оставшись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не заглядывает в щелку.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу
самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и
останется: некому перебить.
— Да уж
само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно
остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и вперед не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.