Притом и самое сотворение наше есть верх благости» [Иб., 21.]. «Поелику всякая разумная природа хотя стремится к Богу и к первой причине, однако же не может постигнуть ее, по изъясненному мною; то, истаивая желанием, находясь как бы в предсмертных муках и не терпя сих мучений, пускается она в новое плавание, чтобы или обратить взор на видимое и из этого сделать что-нибудь богом, или из красоты и благоустройства видимого познать Бога, употребить зрение руководителем к незримому, но в великолепии видимого
не потерять из виду Бога.
Акт творения, изводящий мир в бытие, полагающий его внебожественным, в то же время отнюдь не выводит его из божественного лона. Абсолютное полагает в себе относительное бытие или тварь, ничего
не теряя в своей абсолютности, но, однако, оставляя относительное в его относительности. Философское описание интуиции тварности приводит к новой, дальнейшей антиномии: внебожественное в Божестве, относительное в Абсолютном.
Неточные совпадения
И, строго говоря, вне отношения к этому факту ее выводы
теряют приложимость и общезначимость: схемы Канта годны, чтобы характеризовать
не человека вообще со всей неисчерпаемой полнотой его духа, но только «научного Человека», т. е. всего одну сторону этого духа и его деятельности.
Это определение как будто
теряет свою силу тогда, когда атеизм отрицает существование бога и вместе с тем, как буддизм, остается чрезвычайно интенсивной религией; но нетрудно распознать, что эта видимость проистекает лишь из предвзятого реалистического взгляда на существо божие, которое
не подходит к буддийскому абсолютному иллюзионизму.
«Человек
не должен ничего делать из религии, it должен все делать и осуществлять с религией; непрерывно, подобно священной и музыке, религиозные чувства должны сопровождать его деятельную жизнь, и нигде и никогда он
не должен
терять их».
«Soll daher die Religion nur als Gefühl sein, so verglimmt sie zum Vorstellunglosen wie zum Handlungslosen und, verliert sie jeden bestimmten Inhalt» (78) [«Поэтому, если религия существует только как чувство, она угасает, превратившись в нечто, лишенное представления и
не связанное с действиями, и
теряет всякое определенное содержание» (там же. С. 308).].
Без этого качества объективности вера совершенно
теряла бы свой серьезный и трудный характер, свою суровость, которая всегда приносит трагическую ломку жизни героям веры: так
не капризничают, так
не переживаются минутные «настроения» раздраженной фантазии.
«Есть одно
не существующее (το εν οι3κ öv), потому если
не существующего
не станет, если оно
потеряет что-либо из своего бытия в пользу небытия, оно вдруг станет существующим (δν).
Конечно, и «чистый разум» софиен в своем основании, и он отражает свет Логоса, но он
не имеет абсолютного значения, а есть состояние, свойственное именно данному разрезу бытия, и
теряет свое значение по мере углубления в софийную основу мира.
Там же, где мы имеем полную и совершенную энтелехийность, духотелесность, это противопоставление
теряет всякое значение, ибо как дух
не проявляет здесь своей, противящейся материи, спиритуальности, враждебности телу, так и тело
не имеет косности, материальности, пассивного сопротивления духу.
И почему же надо думать, что в царстве славы они
не получат хотя того, что имели, но
потеряли по воле своего царя-человека?
Так как дух в акте грехопадения
потерял господство над телом, и тело вышло из-под его власти и подчинения, то, естественно, «разумная душа должна была устыдиться; именно потому, что она
не могла сдерживать более слабость и непокорность в теле, над которым она получила право господствовать» [Писарев, 72: de peccat. merit.
И тем
не менее, религиозно утверждая свою личность, мы должны согласиться ею пожертвовать,
потерять свою душу, чтобы спасти ее от самости и непроницаемости, открыть ее радости любви-смирения.
При этом заранее исключается возможность того, что душа, прошедшая чрез врата смерти, вообще
не может возвратиться в отжившее и разрушенное смертью тело и его собою оживить, ибо и она
потеряла способность оживлять тело, а
не одно только тело утратило силу жизни; что поэтому воскрешение отцов сынами вообще невозможно, раз душа сама должна воскресить свое тело или получить от Бога для того силу, и никто другой
не может ее в том заменить.
— Неразумная голова, — говорил ему Тарас. — Терпи, козак, — атаман будешь! Не тот еще добрый воин, кто
не потерял духа в важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто все вытерпит, и хоть ты ему что хочь, а он все-таки поставит на своем.
Неточные совпадения
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить
не посмел: // Привычке милой
не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я
потерять не захотел. // Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем
не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…
Что ж? Тайну прелесть находила // И в самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего
не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей доски, // Всё
потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
Наконец кучер,
потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел такой пар, как будто бы они отхватали
не переводя духа станцию.
Как полусонный, бродил он без цели по городу,
не будучи в состоянии решить, он ли сошел с ума, чиновники ли
потеряли голову, во сне ли все это делается или наяву заварилась дурь почище сна.
Грустно видеть, когда юноша
теряет лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и чувства человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми,
не менее проходящими, но зато
не менее сладкими…