Неточные совпадения
Фактическая обусловленность и второй критики Канта еще более очевидна, чем даже в первом случае, ибо речь идет здесь уже
не о познании, логика которого
кажется для всех более или менее принудительной, но о направлении воли, природа которой состоит в свободе.
Религия вне морального ее трактования
кажется ему идолопоклонством — Abgötterei [«Идолопоклонство в практическом смысле — это все еще та религия, которая мыслит высшее существо со свойствами, по которым и нечто другое, а
не моральность сама по себе может быть подходящим условием для того, чтобы сообразоваться с его волей во всем, что в состоянии делать человек» (там же С. 497).].
Мне
казалось, —
кажется и теперь, через много лет спустя, — что Бог и
не хотел от меня легкого примирения, ибо я должен был принять орудие в сердце.
Это может
показаться безумием и самоослеплением, хулой и кощунством, но ведь ты же знаешь, что это
не так, тебе я
не могу сказать неправды.
Доказательства бытия Божия вообще уже самым появлением своим свидетельствуют о наступлении кризиса в религиозном сознании, когда по тем либо иным причинам иссякают или затягиваются песком источники религиозного вдохновения, непосредственно сознающего себя и откровением, но та вера, которая призывается сказать горе: «двинься в море» [«Иисус же сказал им в ответ:…если будете иметь веру и
не усомнитесь… то… если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет» (Мф. 21:21).],
не имеет,
кажется, ровно никакого отношения к доказательствам.
Можно, конечно, для обозначения этого чувства сочинить новый термин, но, нам
кажется, в этом нет никакой нужды, ибо в своем предварительном и формальном определении трансцендентное религии пока еще
не отличается от трансцендентного философии: это больше логический жест, чем понятие (каковым, впрочем, и неизбежно будет всякое логическое понятие трансцендентного, т. е. того, что находится выше понятий).],
не принадлежит имманентному, — «миру» и «я», хотя его касается.
«
Кажется, впервые за все время существования русской церкви, — писал впоследствии Булгаков, — в недрах ее самой, а
не Византии возник серьезный догматический вопрос, требующий серьезного догматического обсуждения, — о почитании имени Божия.
Конечно, возможно допустить, что я могу заблуждаться в своем чувственном опыте, возможно, что это
не море и
не его шум, а мне только
показалось, и что никакой синевы неба в действительности нет, а я ошибся.
Другие отвергают догмат во имя религиозного целомудрия: им
кажется, что выраженная в догматической формуле вера
не есть уже вера, как и «мысль изреченная есть ложь» [Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Silentium!» (1830) (Тютчев Ф. И. Соч...
Такая манера применяется им но всех почти важнейших диалогах зрелого периода (исключение составляют,
кажется, только «Парменид», «Филеб» и «Софист»); напряженнейшая философская спекуляция у него сменяется мифом, отнюдь
не занимающим случайное место в качестве литературного орнамента, но играющим определенную роль в развитии мысли, — иногда в форме мифа высказываются самые основные утверждения, имеющие значение необходимого аргумента.
Конечно, для философии религия должна
казаться ниже ее, как не-философия, но эта, так сказать, профессиональная оценка ничего
не изменяет в иерархическом положении религии, которая имеет дело со всем человеком, а
не с одной только его стороной, и есть жизненное отношение к божественному миру, а
не одно только мышление о нем.
Ибо если вообще философия, сколь бы ни
казалась она критичной, в основе своей мифична или догматична, то
не может быть никаких оснований принципиально отклонять и определенную религиозно-догматическую философию, и все возражения основаны на предрассудке о мнимой «чистоте» и «независимости» философии от предпосылок внефилософского характера, составляющих, однако, истинные темы или мотивы философских систем.
Но когда меркнет в душе солнечный свет, когда тварь замыкается в себе и перестает чувствовать себя в Боге, — опять поднимается леденящая дрожь, ничто ощущается как мертвенная, зияющая дыра, как курносая смерть, и тогда себе самому начинаешь
казаться лишь пустой скорлупой,
не имеющей бытийного ядра.
Поэтому все ее проявления ложны: когда
кажется большой, она мала, когда больше, то меньше, ее сущее в воображении есть
не сущее, убегающее, как игрушка, почему и то, что
кажется происходящим в ней, суть игрушки, образы в образе, как предмет в зеркале, который, находясь в одном месте, отражается в другом, кажущемся наполненным,
не имеющем ничего, но кажущемся всем.
И входящие в ее бесформенный призрак и исходящие из него призраки и подобия, усматриваемые по причине ее бесформенности,
кажутся оказывающими на нее действие, но на самом деле
не действуют нисколько, будучи бессильны и слабы и
не имея устойчивости; и
не имея ничего такого, они проходят, ее
не разрезая, как через воду, или как если бы посылать образы в так называемое пустое пространство…
Зло является в этом смысле акциденцией (κατά συμβεβηκός), существуя ради другого, но
не по собственной причине, ибо возникновение
кажется правым, возникая ради добра, в действительности же неправо, ибо мы неблагое принимаем за благое…
6, § 68, стр.96.]. «Ewige Jungfrau» настолько
не связана с полом, что для Беме вполне естественным
кажется понятие «männliche Jungfrau [Мужествующая дева (нем.).]», каковою является, по Беме, первый Адам [См.: Myst.
Утрата целомудрия выразилась в пробуждении похоти
не только физической, но и духовной: знание, приобретаемое хищением, явилось действительно знанием добра и зла, бунтующего хаоса, дерево же
показалось вожделенно и потому, что «дает знание».
По тексту библейского повествования естественнее всего
кажется предположить, что хотя Аэндорская волшебница
не обладала, конечно, силой воскрешения усопших, однако могла магическими средствами медиумически оживлять «астральные трупы» (ларвы); этим и достигалось впечатление воскрешения.
Нужно отдать себе полный отчет в глубоком различии между так наз. гуманностью, составляющей душу этого прогресса, и христианской любовью, которая может
показаться совсем
не гуманною и даже суровой в своей требовательности (как это любил даже преувеличенно подчеркивать К. Н. Леонтьев [См.: Леонтьев К. Н. Наши новые христиане.
Самые эти диссонансы и антиномии составляют стимул для дальнейшего непрерывного движения, и
кажется, что
не может остановиться река исторических времен в своем течении.
Неточные совпадения
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, //
Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать
не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Она ушла. Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. // В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин
показался, // И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (
не правда ли?) пора!
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она была нетороплива, //
Не холодна,
не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо, просто было в ней, // Она
казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: //
Не знаю, как перевести.)
Два дня ему
казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его
не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше,
кажется, была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. //
Не правда ль? Вам была
не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я
не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…