Неточные совпадения
Человек делает в ней усилие
выйти за себя, подняться выше себя: в молитве Трансцендентное становится предметом человеческого устремления как таковое, именно как Бог, а
не мир,
не человек, как нечто абсолютно потустороннее.
Но в действительности этого нет: то, во что можно верить, нельзя знать, оно
выходит за пределы знания, а в то, что можно знать, нельзя и
не должно верить.
Что вы знаете или мните о природе вещей, лежит далеко в стороне от области религии: воспринимать в нашу жизнь и вдохновляться в этих воздействиях (вселенной) и в том, что они пробуждают в нас, всем единичным
не обособленно, а в связи с целым, всем ограниченным
не в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет
выйти за эти пределы и, напр., глубже проникнуть в природу и субстанцию вещей, есть уже
не религия, а некоторым образом стремится быть наукой…
Если в вере для меня открывается сама истина, если я
выхожу из скорлупы своей субъективности и соприкасаюсь с чем-то неизмеримо огромным, то, очевидно, соприкасаюсь я
не тем, что во мне индивидуально и особно, но тем, что универсально, всеобще, кафолично.
Но как бы восхищенный и в энтузиазме покоится он в уединении, никуда
не склоняясь и даже
не обращаясь вокруг себя, стоя твердо и как бы сделавширь неподвижностью (στάσις); и о прекрасном
не думает он, находясь уже выше прекрасного, выше хора добродетелей, подобный человеку, который проник в самое внутреннее святилище и оставил позади себя в храме изображения богов, и, лишь
выходя из святилища, впервые встречает их, после внутреннего созерцания и обращения с тем, что
не есть ни образ, ни вид, но сама божественная сущность; образы же, следовательно, были бы предметами созерцания второго порядка.
Стало быть, надо
выйти за различия времен и эпох, как и действительностей или возможностей, ибо для него
не существует ничего ни старого, ни нового, и превосходно называется он в Откровении первый и последний.
Особенно темным является вопрос об отношении вечности к времени, к чему постоянно возвращается Беме [«Бог стоит во времени, а время в Боге, одно
не есть другое, но
выходит из единого вечного первоисточника» (IV, 295, 14).
Хотя Богу Шеллингом и приписывается полная свобода в миротворении, однако
выходит, что, воздержавшись от последнего, само Божество остается в actus purissimus, близком в потенциальности, и
не рождается
не только для мира, но и для самого себя.
Понятий абсолютно антиидейных и внесофийных нет и быть
не может, ex nihilo nihil fit [Из ничего
не происходит ничего (лат.).], и даже пустейшие и ничтожнейшие или ложные понятия суть паразиты, вырастающие на живом древе идей; но также
не может быть и понятий вполне и безусловно софийных, ибо понятия рождаются из дискурсивного мышления, которое соответствует раздробленному состоянию мира, сотканного из бытия и небытия, и подлинно софийная идея
не есть уже понятие мышления, но
выходит за пределы разума (о чем ниже).
Такое сущее ничто, бытийствующее небытие
не может быть уловлено чувством, а только постулировано мыслию, да и то лишь при том условии, если она попытается
выйти из себя, как выражается Платон, посредством «незаконнорожденного суждения» (λογισμω τινι νόθω), для этого надо начисто отмыслить всякое небытие, но и при том все-таки
не получится простого, чистого ничто, окончательной пустоты: приходится как бы заглянуть за кулисы бытия, или, оставаясь на лицевой поверхности его, ощупать его изнанку.
«Это было бы то же самое, как если бы двое людей обитали бы в одном и том же прекрасном доме, причем один порицал бы его устройство и строителя и тем
не менее оставался бы жить в нем, другой же, напротив,
не порицал бы, но объяснял, что строитель весьма искусно его соорудил, но ожидает при этом, когда придет время, в которое он
выйдет из него и
не будет нуждаться в доме…
И нельзя отелесненные идеи мыслить как бескачественные, однообразные монады, которые обладают способностью лишь взаимно отталкиваться друг от друга и тем возбуждать общее чувство непроницаемости, но далее остаются «
не имеющими окон» [Согласно Лейбницу, «монады
не имеют окон, через которые что-либо могло войти туда и оттуда
выйти» (Лейбниц Г. В. Соч.
Так как дух в акте грехопадения потерял господство над телом, и тело
вышло из-под его власти и подчинения, то, естественно, «разумная душа должна была устыдиться; именно потому, что она
не могла сдерживать более слабость и непокорность в теле, над которым она получила право господствовать» [Писарев, 72: de peccat. merit.
Не то чтобы христианство
вышло из одного только иудейства, оно в такой же степени имеет в качестве своей предпосылки и язычество; лишь потому его возникновение есть великое всемирно-историческое событие» (ib., 78).
Замечательно, что та же черта повторяется и в рассказе о воскрешении дочери Иаира: «Иисус сказал им:
выйдите вон, ибо
не умерла девица, но спит. И смеялись над Ним» (Мф. 9:24; Мр. 5:39; Лк. 8:52).
Она сказала:
выходит из земли муж престарелый, одетый в длинную одежду» (она увидела, действительно, нечто из загробного мира, — «выходящее из земли», а
не астральный призрак, и отсюда ее страх).
И воле человеческой
не дано их «тревожить, чтобы они
вышли», лишать их места успокоения всевозможными методами регуляции природы [«Блажен путь, в он же идеши днесь, о душе, яко уготовася тебе место упокоения» — такими словами напутствуется Церковью умерший при погребении.].
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас
вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Латынь из моды
вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать
не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все
вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! //
Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, //
Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
Еще амуры, черти, змеи // На сцене скачут и шумят; // Еще усталые лакеи // На шубах у подъезда спят; // Еще
не перестали топать, // Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать; // Еще снаружи и внутри // Везде блистают фонари; // Еще, прозябнув, бьются кони, // Наскуча упряжью своей, // И кучера, вокруг огней, // Бранят господ и бьют в ладони: // А уж Онегин
вышел вон; // Домой одеться едет он.