Неточные совпадения
С таким же правом, как относительно
науки, этики и эстетики, может быть поставлена и трансцендентальная проблема
религии.
Для того чтобы правомерно поставить этот вопрос в трансцендентальном смысле, не нужно еще предрешать вопроса о характере
религии и данном ее содержании; достаточно лишь того, чтобы можно было и относительно
религии поставить то же самое если, какое подразумевается относительно
науки, этики, эстетики: если. она есть.
Религия представляет собой настолько универсальный факт человеческой жизни, что просто его отрицать никому невозможно; если и скажут, что
религия не может в настоящее время считаться свойственной в одинаковой мере всему человечеству, то ведь не надо забывать, что этот же аргумент еще в большей степени применим к эстетике, этике, даже
науке.
И тем самым
религия становится независимой от этики, эстетики, теоретического познания, философии и
науки, ибо имеет свою собственную опору, свой собственный орган восприятия.
В
религии человеческому духу становится доступно то, чего он не постигает ни в
науке, ни в этике, ни в эстетике (хотя каждая из них в отдельности и может указывать путь к
религии, да и действительно это по-своему делает).
В замкнутом субъективизме, имманентизме и психологизме неповинна поэтому даже и эта
религия, как бы ни было скудно ее положительное учение о Боге [На это справедливо указывает Гартман, у которого вообще мы находим чрезвычайно отчетливую постановку проблемы
религии в ее общей форме: он устанавливает, что «всякий объект религиозной функции есть бог; бог есть не научное, но религиозное понятие;
наука может заниматься им, лишь поскольку она есть
наука о
религии.
— То, что она (
наука) добывает путем доказательств, для
религии является просто абсолютным фактом.
Религия без
науки в чем-то ущербна, но тем не менее остается непоколебимой верой:
наука возвышает любую веру и превращает ее в очевидность (нем.).].
«Истинная
наука есть законченное созерцание; истинная практика есть самопроизвольное развитие и искусство; истинная
религия есть чувство и вкус к бесконечному» (39. — Курс. мой).
Что вы знаете или мните о природе вещей, лежит далеко в стороне от области
религии: воспринимать в нашу жизнь и вдохновляться в этих воздействиях (вселенной) и в том, что они пробуждают в нас, всем единичным не обособленно, а в связи с целым, всем ограниченным не в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть
религия; а что хочет выйти за эти пределы и, напр., глубже проникнуть в природу и субстанцию вещей, есть уже не
религия, а некоторым образом стремится быть
наукой…
Если признать, что действительно чувство, во всей его неопределенности, есть главный или существенный орган
религии, то это значило бы не только лишить
религию принадлежащего ей центрального, суверенного значения и поместить ее рядом и наравне с
наукой, моралью, эстетикой, а в действительности даже и низке их, но, самое главное, сделать
религию слепой сентиментальностью, лишить ее слова, навязать ей адогматизм и алогизм.
Догмат есть имманентизация трансцендентного содержания
религии, и это влечет за собой целый ряд ущербов, опасностей, подменов; при этой логической транскрипции мифа неизбежно зарождается схоластика (или «семинарское богословие»), т. е. рационалистическая обработка догматов, приноровление их к рассудочному мышлению, при котором нередко теряется их подлинный вкус и аромат, а «богословие» превращается в «
науку как все другие», только с своим особым предметом.
В наш «научный» век особое развитие и значение получила
наука о
религии, заметно вытесняющая даже религиозную философию или же ее заменяющая.
Это свидетельствует о развитии духа научности вообще, а вместе с тем и о творческом упадке
религии, при котором коллекционирование чужих сокровищ заставляет забывать о своей собственной бедности [Такое значение развития
науки о
религии отметил еще Гегель: «Если познание
религии понимается лишь исторически, то мы должны рассматривать теологов, дошедших до такого понимания, как конторщиков торгового дома, которые ведут бухгалтерию только относительно чужого богатства, работают лишь для других, не приобретая собственного имущества; хотя они получают плату, но их заслуга только в обслуживании и регистрировании того, что составляет имущество других…
Поэтому
наукой о
религии возможно заниматься, при известной методологической тренировке или школе, не имея внутренне никакой религиозной одаренности, относясь к фактам религиозной истории как коллекционер, собирающий, примерно, бразильских бабочек или редких жуков.
Наука неоспоримо расширяет знание о
религии и этим, хотя и посредственно, влияет и на религиозное самосознание.
Наука изучает
религию неверующим глазом, извне, в этом и ее преимущество (с точки зрения целей научного познания), ее непредвзятость (Voraussetzungslosigkeit), но и ее ограниченность.
В господствующем научном (религиозно-историческом) направлении под флагом
науки обычно везется религиозная контрабанда: свою собственную
религию и религиозную философию при своем некритическом догматизме представители
науки bona fide [Добросовестно (лат.).] выдают за выводы «научного» исследования.
Дело в том, что
наука строится по известным заданиям, она ставит себе лишь определенные проблемы, а соответственно сосредоточивает и свое внимание лишь на известных явлениях, отметая другие (напр., очевидно, что вся религиозно-историческая
наука при ее основоположном и методическом рационализме строится на принципиальном отрицании чуда, и поэтому все элементы чудесного в
религии, без которых, быть может, нельзя и понять последнюю, она относит к области легенд и сказок).
Основной факт, который констатируется
наукой о
религии, сводится к множественности
религий, при наличности между ними известного сродства, внешней и внутренней близости.
Дело в том, что если
науке свойствен метод неверия, холодной, рассудочно-вопрошающей критики, то
религии присущ метод благоговения, несовместимый с этой холодной и рассудочной критикой, и
наука может не увидать того, что существует для
религии.
Относительно
науки о
религии уместно поставить тот же самый вопрос, что и относительно религиозной философии: нужна ли для
религии наука о
религии, имеет ли она положительный религиозный смысл или ценность?
Раз уже появилась
наука с ее методами, было бы противоестественно, если бы она в силу той или иной догматической предвзятости, клерикальной или атеистической ортодоксии закрыла свои глаза и отвела руки от столь существенной области научного изучения, как феноменология
религии.
Со стороны
науки это было бы лишь выражением полнейшего религиозного индифферентизма и даже нигилизма, и, наоборот, научное изучение
религии является выражением своеобразного научного благочестия.
Если посмотреть с этой точки зрения на пышное развитие
науки о
религии за последний век, то первоначально может получиться впечатление полной нерелигиозности
науки, даже бесплодности ее для
религии.
Однако это суждение будет близоруко: надо смотреть поверх случайных и преходящих тенденций данного момента, которые быстро сменяются другими тенденциями, и оценивать факт развития
науки о
религии в его жизненном значении.
Разумеется, искусство глубиннее
науки и поэтому стоит ближе к
религии, но для нашей аналогии это различие не имеет значения.]. которым до известной степени и является
наука о
религии (и именно в силу этого она может становиться и нечестием, если отступает от своего прямого пути из-за враждебности к
религии).
Неточные совпадения
— Вообще интеллигенция не делает революций, даже когда она психически деклассирована. Интеллигент — не революционер, а реформатор в
науке, искусстве,
религии. И в политике, конечно. Бессмысленно и бесполезно насиловать себя, искусственно настраивать на героический лад…
Перечислил, по докладу Мережковского в «Религиозно-философском собрании», все грехи Толстого против
религии,
науки, искусства, напомнил его заявление Льва, чтоб «затянули на старом горле его намыленную петлю», и объяснил все это болезнью совести.
Но человек сделал это на свою погибель, он — враг свободной игры мировых сил, схематизатор; его ненавистью к свободе созданы
религии, философии,
науки, государства и вся мерзость жизни.
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не ценит, прежде всего, богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению человека, к обогащению своей жизни ценностями
науки, искусства,
религии…» Ага,
религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
Мудреная
наука жить со всеми в мире и любви была у него не
наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной
религии.