Неточные совпадения
Влечение материи к своей собственной форме-идее, стремление познать себя^облечься в свою собственную форму, в существе своем
есть эротическое стремление, в самой телесности идей заключено нечто муже-женское, пылают сомкнувшиеся объятия, в поцелуе сливаются уста.
Евангелие Иоанна различает двоякое рождение: «От плоти и крови и похоти
мужа» [«Тем, которые приняли Его… дал власть
быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения
мужа, но от Бога родились» (Ин. 1:12–13).] и от Бога; второе рождение дает «власть
быть сынами Божиими».
И сказал человек: вот это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она
будет называться женою, ибо взята от
мужа (своего).
Характерно, что в греческом переводе LXX сон Адама обозначается как экстаз — εκστασις.] сначала (в гл. I) дается лишь общее указание на сотворение
мужа и жены, а затем (в гл. II) рассказывается, как произошло творение, после того как Адам зрелищем всеобщей двуполости животного мира
был наведен на мысль о своем одиночестве.
Ева сотворена из Адама, который и ощущает себя в некотором смысле создателем
Евы: «вот это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она
будет называться женой (иша), ибо взята от
мужа (иш)» (Быт. 2:23).
Между обоими полами уже в самом создании их существует иерархическое различие, которое вследствие грехопадения дисгармонически обостряется («и к
мужу твоему влечение твое, и он
будет властвовать над тобой» — Быт.
В «Сотворении Адама» пробужденный к бытию прародитель с томлением глядит на Творца, а в складках развевающейся одежды Его уже присутствует душа еще несозданной
Евы, неотторжимо вперившейся в Адама, как бы зовущей к себе
мужа, внедряющей в него тоску по себе.
Изумительный мастер свидетельствует своим прозрением, что Адам никогда не существовал без
Евы и детей своих, — того многоипостасного человечества, отцом которого
был, и девственный юноша
есть уже in potentia
муж и отец.
Потом мы видим
Еву, уже зачарованную змеем: она, как подстреленная птица, бессильна пред овладевшей ею похотью, охвачена палящей жаждой греха, и уже не может ей помочь и отяжелевший Адам, из девственного
мужа тоже превратившийся в похотливого самца.
— Характерную ссылку на эти места приводит относительно наассенов Ипполит в Философуменах V, 7): «Аттис
был оскопляем, т. е. освобождался от низших земных частей создания и переходил к вечной высшей сущности, в которой, говорят, нет ни мужского, ни женского, но новая тварь, новый человек, который, говорят, муже-женственен — οίρσενόθηλυς».].
Это значит, что в Адаме и
Еве были созданы Богом не только жених и невеста, но и
муж и жена, отец и мать будущих детей.
Гнушение браком строго осуждается церковными канонами [Правило св. Апостолов 51: «Аще кто, епископ, или пресвитер, или дьякон, или вообще из священного чина, удаляется от брака, мяса и вина, не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв, что все добро зело, и что Бог, созидая человека,
мужа и жену сотворил их, и таким образом хуля клевещет на создание: или да исправится, или да
будет извержен из священного чина, и отвержен от Церкве.
Правило Гангрского собора 1: «Аще кто порицает брак, и женою верною и благочестивою, с
мужем своим совокупляющеюся, гнушается, или порицает оную, яко не могущую внити в царствие, да
будет под клятвою».
А между тем жена должна навсегда остаться для любящего невестой, возлюбленной, а
муж — женихом, возлюбленным [Беатриче, рано умершая, не
была женой Данте, который, однако, имел семью.
Эта внутренняя норма любви, по которой сама она творит себе суд, не содержит в себе ничего противоречивого, как нет противоречия, напр., в том, что человек одновременно
есть отец и сын,
муж и брат или мать и дочь, сестра и жена.
То сказал ему внутренний голос, самосознание
мужа, потому что он не знал ведь о том, как
была создана
Ева.
С созданием
Евы закончилось сотворение человека, в мире появился полный человек,
муж и жена.
Адам и
Ева, ощутившие друг друга как
муж и жена, двое в одну плоть, находились в состоянии гармонии и девственности. Они
были свободны от злой и жгучей похоти,
были как женатые дети, которых соединение являлось бы данью чистой чувственности, освящаемой их духовным союзом. Они,
будучи мужем и женой, по крайней мере в предназначении, не становились от этого самцом и самкою, которых Адам видел в животном мире: «и
были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (2:25).
Поэтому достаточно
было обмануть жену, но не требовалось преодолевать активного сопротивления, естественного в
муже.
К тому же жена, созданная после
мужа,
была и духовно юнее его, ибо не имела того знания животного мира, которое Адам усвоил еще до создания жены, когда нарекал имена животным.
Ева, конечно, имела это знание, как возможность, в человеческом существе своем, а многое узнавала и от
мужа.
Уже самый факт этого разговора, вопрос змея и простодушный ответ жены (3:2–3), представлял собой начало грехопадения, он
был двойною ее изменою: и
мужу, и Богу.
Обманно втянутая в роковой круг первого отъединения, — от
мужа,
Ева становилась одинокой, слабой, лишенной его защиты.
Однако падение это не
было полным и окончательным, ибо оставался еще
муж, с которым не решился прямо говорить змей.
Союз жены и
мужа перестал
быть чистым образом Христа и Церкви, человек утратил внутреннюю норму своего бытия, и тогда открылась людям их нагота, не только тела, но и духа, лишенного уже цельности.
Давно ли он, с востороженной любовью встречая
Еву, признал в ней свою же собственную плоть и кровь и торжественно пророчествовал о тайне брака? давно ли ощущал в ней, жене своей, самого себя («ибо взята от
мужа своего»)?
Теперь же он холодно и с упреком Богу говорит о ней: «жена, которую Ты мне дал», а в
Еве ощущает уже чуждое, только данное ему существо: образ Божий в союзе
мужа и жены побледнел и затмился раньше всего.
Поэтому Адам не ощущает содеянное как общую вину обоих и уж тем более не видит здесь личной вины
мужа, «главы жены», а между тем Господь спрашивает сначала именно Адама, но не
Еву, конечно, не по неведению о происшедшем.
Не упраздняясь в священном и таинственном существе своем, они изменяются по состоянию своему: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей, в болезни
будешь рождать детей, и к
мужу твоему влечение твое, и он
будет господствовать над тобою» (3:16).
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.