Неточные совпадения
При недолжном, неправом к ним отношении силы души мира становятся чарами природы, орудием для колдовства, отсюда при
магическом отношении к природе получается уклон в сторону религиозных извращений.].
И отсюда же эта роковая,
магическая власть красоты, ее мучительная загадка (которую так жгуче чувствовал Достоевский).
Таким образом, эта непорочная Дева есть отражение Божества, в котором Дух Божий видит себя самого, как и чудеса
магические…
Если же творческий порыв противопоставляет себя всякому что и в этом своеобразном апофатизме очерчивает себя
магическим кругом антисофийности и трансцендентности, получается адская гримаса, подобие ада.
Вечная природа ипостасности вызывает здесь лишь вечную адскую муку, кольцевое движение змеи, ловящей собственный хвост, —
магический круг, где все точки суть одновременно концы и начала.
Бог лишил их и «плодов древа жизни», ибо они могли бы давать лишь
магическое бессмертие; без духовного на него права, и оно повело бы к новому падению [Как указание опасности новых люциферических искушений при бессмертии следует понимать печальную иронию слов Божьих: «вот Адам стал как один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от древа жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (3:22).].
Однако
магическое отношение к миру предполагает не только стремление овладеть им, но и его противодействие, не только мощь, но и пленение.
Перед ним встает соблазн стать
магическим, приобрести власть над этим миром, с которым оно связано чрез свою материю, восприемлющую художественную форму.
Федоров превращает хозяйство в теургию, или, вернее, то и другое до неразличимости сливает, поскольку для него воскрешение мертвых перестает быть теургическим, но всецело становится хозяйственно-магическим.
Поэтому федоровский «проект» хозяйственно-трудового,
магического воскрешения, представляющий собой, таким образом, некоторую μετάβασις είς άλλο γένος [Переход в другое состояние (греч.)], грешит недолжным смешением областей хозяйства и теургии.
Федоров же берет теперешнее состояние жизни, как вообще единственно возможное, и хочет лишь расширения
магической мощи человека чрез «регуляцию природы», направленную к целям «общего дела», т. е. воскрешения.
Поэтому воскрешение отцов, согласно федоровскому проекту, даже если бы оно было осуществимо, далеко еще отстоит от воскресения мертвых, чаемого христианской верой, оно находится в другой от него плоскости, так же как и воскрешение Лазаря и другие чудесные воскрешения, хотя они и совершались не натурально-магическим, хозяйственным, но чудесным путем.
Внимательное изготовление и торжественное погребение мумии, которая и в могиле оживляема двойником умершего — ка, со всем сложным литургическим ритуалом и целым арсеналом
магических заклинаний (по Книге Мертвых), — все это получает свой смысл как приготовление тела к воскрешению и загробной жизни.
По тексту библейского повествования естественнее всего кажется предположить, что хотя Аэндорская волшебница не обладала, конечно, силой воскрешения усопших, однако могла
магическими средствами медиумически оживлять «астральные трупы» (ларвы); этим и достигалось впечатление воскрешения.
Об этом по-разному говорят научные экономические, особенно социалистические, учения: под видом свободы в хозяйстве через умножение «богатства» они хотят упрочить хозяйственный плен человека, суля осуществить противоречивый идеал
магической или хозяйственной свободы.
Еще раз не удалось
магическое царство от мира сего, и как хорошо, что оно не удалось!
Серафим, суть теурги в самом подлинном смысле [В теософской литературе существует стремление подменить теургию магией и представить теурга лишь как могущественного мага, «гностика», на том только основании, что внешний образ его действий естественно сближается с
магическим.
С своей стороны теософия истолковывает таинства как
магические акты средоточия оккультных энергий, причем видит только вещественную сторону в таинстве, хотя и понимает ее наиболее утонченно.
Однако
магическое действие слова относится еще к области естественно-человеческой, а не теургической.], неисчерпаемый источник озарений (это особенно ясно на примере Псалтыри, занявшей столь исключительное место в молитвенной жизни подвижников).
Иного запроса, кроме потребности эстетической эмоции, не является в этом царстве сценической иллюзии, за
магическою чертою рампы, разгораживающей «зрителей» и «представляющих».
Неточные совпадения
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь
магический кристалл // Еще не ясно различал.
Но все эти заботы не выходили пока из
магического круга любви; деятельность его была отрицательная: он не спит, читает, иногда подумывает писать и план, много ходит, много ездит. Дальнейшее же направление, самая мысль жизни, дело — остается еще в намерениях.
Самгин коснулся его локтя
магическим жезлом, — матрос обернулся и закричал, как знакомому:
Помимо добротной красоты слов было в этом голосе что-то нечеловечески ласковое и мудрое,
магическая сила, заставившая Самгина оцепенеть с часами в руке.
Он обладал в глазах подчиненных
магическим знанием, благодаря которому уверенно шел, скажем, из Лиссабона в Шанхай, по необозримым пространствам.