Неточные совпадения
«Дважды рожденный» (напр., ап. Павел) обращается к Богу под влиянием сильного душевного потрясения, в
одно мгновение ока совершается полный разрыв между старой
жизнью и новой» (там же.
Нет
жизни и смерти, есть
одно вечное, неподвижное днесь.
— Скажу
одно: я еще никогда не переживал такой муки в своей в общем благополучной, хотя и не свободной от утрат
жизни.
Вера не только мыслится или чувствуется, но, так сказать, и мыслится и чувствуется вместе; словом, она не
одно познание, но познание и
жизнь» (А. С. Хомяков.
На этом основании можно и должно научаться вере, и правая вера, правые догматы, «православие», есть и задача для религиозной
жизни, а не
одна только эмпирическая ее данность.
Она не может сообщаться внешне, почти механически, как знание, ею можно лишь заражаться — таинственным и неисследимым влиянием
одной личности на другую; в этом тайна значения религиозных личностей, — пророков, святых, самого Богочеловека в земной Его
жизни.
Религиозная
жизнь, по IIIлейермахеру, является третьей стороной
жизни, существующей рядом с двумя другими, познанием и действованием, и выражает собой область чувства, ибо «такова самобытная область, которую я хочу отвести религии, и притом всецело ей
одной… ваше чувство… вот ваша религиозность… это не ваши познания или предметы вашего познания, а также не ваши дела и поступки или различные области вашего действования, а только ваши чувства…
Он рождает себя в троякости, и при этом вечном рождении следует понимать только
одно существо и рождение, ни отца, ни сына, ни духа, но единую вечную
жизнь или благо» [Myst. magn. (1624), Cap.
В вечной природе существуют две области и заключена возможность двух
жизней: «огонь или дух», обнаруживающийся как «молния огня» на четвертой ступени, силою свободы (опять и свобода у Беме мыслится вне отношения к личности, имперсонали-стически, как
одна из сил природы) определяет себя к божественному единству или кротости, и благодаря этому первые 4 стихии становятся или основой для царства радости, или же, устремляясь к множественности и самости, делаются жертвой адского начала, причем каждое начало по-своему индивидуализирует бытие.
Подобным образом, говорят, можно увидеть и всю
жизнь, протяженную во времени, как слитный, вневременной, единый акт, или синтез времени [Этим дается ответ на
одно из возражений Аристотеля Платону, когда он указывает, что неизбежно признать идею «вечного Сократа», т. е. идею индивидуального, между тем как она по существу есть общее.
Потому роковой двойственностью отличаются все процессы
жизни: рост неразрывно связан с разрушением, он есть движение навстречу неизбежному, неотвратимому концу; с каждым днем и часом своего бытия и цветения все живое приближается к смерти и разрушению, и эта неразрывность
жизни и смерти представляет
одну из величайших загадок бытия.
Человек состоит из членов; каждый из его членов имеет свой ранг;
один необходим для
жизни, другой просто полезен, а все члены в соединении образуют
одно тело.
Этот духовный склад находится в связи и с своеобразным нарушением духовного и эротического равновесия и ослаблением
одних жизненных функций при гипертрофированном развитии других, при особенной жадности к
жизни, «метафизическом эгоизме», монадности.
Напротив, напряженность
одного мужского начала в
жизни духа приводит к мятежу против Бога, имеющему первообраз в восстании Денницы, который отрекся от женственной стихии духа, захотел все иметь от себя, по-мужски, и сделался — дьяволом.
Бог лишил их и «плодов древа
жизни», ибо они могли бы давать лишь магическое бессмертие; без духовного на него права, и оно повело бы к новому падению [Как указание опасности новых люциферических искушений при бессмертии следует понимать печальную иронию слов Божьих: «вот Адам стал как
один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от древа
жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (3:22).].
Признав эту свободу и введя ее в качестве
одной из определяющих сил в
жизни мира, Бог как бы ограничивает Свое всемогущество в путях его ради человека.
В свете его они являются только разными сторонами
одного и того же целостного жизненного процесса,
жизни в гармонии и красоте, причем и сама она становится непрерывно совершающимся творчеством красоты, произведением искусства.
Оно стремится стать не только
одной из сторон
жизни, но единственной или, по крайней мере, определяющей, не признавая над собой никакого внехозяйственного или сверххозяйственного суда.
Воскрешением предполагается не только полнейшее подобие, но и нумерическое тожество: не два одинаковых повторения
одной и той же модели, в сущности друг другу совершенно чуждых, но восстановление той же самой, единой, лишь временно перерванной
жизни.
При этом заранее исключается возможность того, что душа, прошедшая чрез врата смерти, вообще не может возвратиться в отжившее и разрушенное смертью тело и его собою оживить, ибо и она потеряла способность оживлять тело, а не
одно только тело утратило силу
жизни; что поэтому воскрешение отцов сынами вообще невозможно, раз душа сама должна воскресить свое тело или получить от Бога для того силу, и никто другой не может ее в том заменить.
11:11.] — эти слова Господа суть не
одна аллегория, они указывают и на особый характер Лазаревой смерти, более подобной сну, временной остановке
жизни, нежели окончательному разлучению тела и души*.
Между прочим, нельзя не поражаться близостью основного и наиболее интимного мотива федоровской религии; религиозной любви к умершим отцам, к существу египетской религии, которая вся вырастает из почитания мертвых: весь ее культ и ритуал есть разросшийся похоронный обряд [Египетская религия основана на вере в загробное существование и воскресение для новой
жизни за гробом, причем культ богов и умерших Озириса и Озирисов (ибо всякий умерший рассматривался как ипостась Озириса) сливается в
один ритуал.
Вся
жизнь этого подвижника, отданная вынашиванию
одной идеи, «проекта» воскрешения, сама по себе есть симптом, притом величайшей духовной важности, и надо уметь его осмыслить.
Власть, сведенная целиком к роли утилитарного средства, не просуществовала бы и
одного дня, сделавшись игралищем борющихся интересов, и новейший кризис власти в век революции связан именно с непомерным, хотя все-таки не окончательным, преобладанием интересов и вообще всяческого утилитаризма в
жизни власти.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Очень почтительным и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из
одного только уважения к вашим достоинствам…» И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне
жизнь — копейка; я только потому, что уважаю ваши редкие качества».
Почтмейстер. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж, что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно
один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом… очень, очень хорошо: «
Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…» — с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
К нам на ночь попросилася //
Одна старушка Божия: // Вся
жизнь убогой старицы — // Убийство плоти, пост;
Стародум(к Правдину). Чтоб оградить ее
жизнь от недостатку в нужном, решился я удалиться на несколько лет в ту землю, где достают деньги, не променивая их на совесть, без подлой выслуги, не грабя отечества; где требуют денег от самой земли, которая поправосуднее людей, лицеприятия не знает, а платит
одни труды верно и щедро.
Стародум. Ты знаешь, что я
одной тобой привязан к
жизни. Ты должна делать утешение моей старости, а мои попечении твое счастье. Пошед в отставку, положил я основание твоему воспитанию, но не мог иначе основать твоего состояния, как разлучась с твоей матерью и с тобою.