Неточные совпадения
«Труднейшее постижение для русской интеллигенции (и в этом, по-видимому, может, трагическая вина ее так называемой «оторванности» от народной
души) —
есть ясное уразумение идеи Церкви» (Иванов В. Собр. соч.
«Мне шел 24‑й год, но уже почти десять лет в
душе моей подорвана
была вера, и, после бурных кризисов и сомнений, в ней воцарилась религиозная пустота.
И вдруг в тот час заволновалась, зарадовалась, задрожала
душа: а если
есть… если не пустыня, не ложь, не маска, не смерть, но Он, благой и любящий Отец, Его риза, Его любовь…
И то, что загорелось в
душе впервые со дней Кавказа, все становилось властнее и ярче, а главное — определеннее: мне нужна
была не «философская» идея Божества, а живая вера в Бога, во Христа и Церковь.
Таков
был полусознательный религиозный силлогизм, который делала
душа: ничего или… все, все до последней свечечки, до последнего образка…
А для того чтобы жизненно уверовать, опытно воспринять то, что входит в православие, вернуться к его «практике», нужно
было совершить еще долгий, долгий путь, преодолеть в себе многое, что налипло к
душе за годы блужданий.
Религия не
есть только музыка
души, она звучит для меня, но и вне меня, надо мною, она не субъективна, но объективна, вернее, субъективно-объективна.
«
Есть ли Бог?» «Бог живет в моей
душе».
«Нет,
есть ли Бог!» «Он
есть в моей
душе».
Вера, на которой утверждается религия, не может ограничиваться субъективным настроением, «Богом в
душе», она утверждает, что Бог
есть, как трансцендентное,
есть вне меня и лишь потому
есть во мне [Понятие «
есть» в применении к Богу употребляется здесь только в предварительном и условном значении, в противопоставлении субъективизму.
— С веры начинается всякое понимание, обладание верой
есть высшая добродетель
души (лат.).
И этот незримо совершающийся в
душе жертвенный акт, непрерывная жертва веры, которая говорит неподвижной каменной горе: ввергнись в море, и говорит не для эксперимента, а лишь потому, что не существует для нее эта каменность и неподвижность мира, — такая вера
есть первичный, ничем не заменимый акт, и лишь он придает религии ореол трагической, жертвенной, вольной отдачи себя Богу.
Жива
будет душа моя, и восхвалит Тя, и судьбы Твои помогут мне (175).
Молитвенный пламень этого псалма через тысячи лет с прежней силою зажигает
душу. Вот настоящая конкретная религиозная этика, и перед лицом ее с какою силой чувствуется убожество и безвкусие автономно-этических построений, — этики, притязающей
быть религией или желающей обойтись совсем помимо религии. Псалмопевец обличает Канта.
Догмат выстрадывается как истина, взыскуемая всеми силами
души, а не
есть какая-то прихоть или каприз.
Слишком легко проповедовать терпимость и
быть терпимым, не имея ничего за
душой, но попробуйте
быть терпимым, горячо веря в определенную истину.
Кто не имеет убеждений, кто не исповедует никакой истины, которую он чувствовал бы себя обязанным отстаивать всеми силами
души своей, тот всегда
будет противником догмата, относясь с эпикурейским легкомыслием к «фанатизму» догматиков.
Единое — Ум — Мировая
Душа составляют трехступенную градацию сущего (но эта трехступенность не
есть триипостасность, как иногда ошибочно думают [Такое смешение (притом тенденциозное) делает Древе в своем исследовании о Плотине: Л. Drews...
«Это чудо
есть единое, которое
есть не существующее (μη öv), чтобы не получить определения от другого, ибо для него поистине не существует соответствующего имени; если же нужно его наименовать, обычно именуется Единым… оно трудно познаваемо, оно познается преимущественно чрез порождаемую им сущность (ουσία); ум ведет к сущности, и его природа такова, что она
есть источник наилучшего и сила, породившая сущее, но пребывающая в себе и не уменьшающаяся и не сущая в происходящем от нее; по отношению к таковому мы по необходимости называем его единым, чтобы обозначить для себя неделимую его природу и желая привести к единству (ένοΰν)
душу, но употребляем выражение: «единое и неделимое» не так, как мы говорим о символе и единице, ибо единица в этом смысле
есть начало количества (ποσού άρχαί), какового не существовало бы, если бы вперед не существовала сущность и то, что предшествует сущности.
Именно здесь
душа, уменьшая количество и величину, постепенно останавливается на наименьшем и таким образом остается на чем-то таком, что хотя и неделимо, но
было в делимом и существует в другом.
Как и в прочем невозможно мыслить что-либо, если думать о чуждом и заниматься другим, и ничего нельзя присоединять к предмету мысли, чтобы получился самый этот предмет, — так же следует поступать и здесь, ибо, имея представление другого в
душе, нельзя этого мыслить вследствие действия представления, и
душа, охваченная и связанная другим, не может получить впечатления от представления противоположного; но, как говорится о материи, она должна
быть бескачественна, если должна воспринимать образы (τύπους) всех вещей, также и
душа должна
быть в еще большей степени бесформенна, раз в ней не должно
быть препятствия для ее наполнения и просвещения высшей (της πρώτης) природой.
Рассуждая же в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она не
есть душа, или ум, не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения; не высказывается и не мыслится; не
есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она не стоит и не движется, не покоится и не имеет силы, не
есть сила или свет; не живет и не
есть жизнь; не сущность, не вечность и не время; не может
быть доступна мышлению; не ведение, не истина; не царство и не мудрость; не единое, не единство (ένότης), не божество, не благость, не дух, как мы понимаем; не отцовство, не сыновство, вообще ничто из ведомого нам или другим сущего, не
есть что-либо из не сущего или сущего, и сущее не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она не знает сущего как такового; и она не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще не
есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы не полагаем и не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
И никаким именем не может
быть она названа ни на языке (κατά) нынешнего века, ни будущего; не может ее выразить никакое слово (λόγος), рождающееся в
душе или произносимое устами; не достигает ее никакое чувство или помышление (επαφή τις αισθητή ή νοερά); не может
быть она выражена никаким образом (φαντασία).
Это значит: твоя
душа должна
быть недуховной, лишенной всякой духовности.
Зачем и почему происходит эта эманация мира из единого Ничто, на это не может
быть ответа, и не находим его мы и в учении Плотина: мир происходит потому, что вода не может не изливаться из переполненного сосуда, а созревший плод не отваливаться от ветки, но в то же время мир является у Плотина местом для исправления и вразумления
душ, отяжелевающих и испадающих из лона абсолютного.
Во всяком случае, — и этому необходимо давать надлежащий вес при оценке Мейстера Эккегарта, — художник слова и спекулятивный метафизик слишком сильно и явно дают себя знать в его сочинениях, чтобы можно
было принимать все его идеи за религиозно-мистические интуиции и откровения, и никогда нельзя уверенно сказать, опирается ли проповедь Эккегарта на опытные переживания, или же она рождается из загоревшихся в
душе его художественных образов и спекулятивных идей, которые он превращает в задачу для осуществления опытным мистическим путем.
Во всяком случае, все должно
быть потеряно, существование
души должно утверждаться на свободном ничто!
«Высшее дело благодати в том, что она приводит
душу в то, что
есть она сама» (197).
Отсюда все, что порождает различие родов, видов, что создает разницы и свойства, все, что существует в возникновении, гибели, изменении и перемене, —
есть не сущность, не бытие, но состояние и определение сущности и бытия, а это последнее
есть единый бесконечный, неподвижный субстрат, материя, жизнь,
душа, истинное и доброе.
Так как сущность неделима и проста… стало
быть, ни в каком случае земля не может рассматриваться как часть сущности, солнце — как часть субстанции, так как она неделима; не позволительно говорить о части в субстанции, так же, как нельзя говорить, что часть
души — в руке, другая в голове, но вполне возможно, что
душа в той части, которая является головой, что она
есть субстанция части или находится в той части, которая
есть рука.
Духа от Марии, Сердца Церкви, и она же
есть идеальная
душа твари, красота.
Как энтелехия мира, в своем космическом лике София
есть мировая
душа, т. е. начало, связующее и организующее мировую множественность, — natura naturans по отношению к natura naturata.
Она
есть та универсальная инстинктивно-бессознательная или сверхсознательная
душа мира, anima mundi, которая обнаруживается в вызывающей изумление целесообразности строения организмов, бессознательных функциях, инстинктах родового начала.
Основная идея оккультной философии — одушевленность всей природы и отсутствие в ней чего бы то ни
было бездушного, внешнего или чуждого по отношению к
душе мира, совершенно правильна.
С одной стороны, познание
есть нечто преднаходимое в
душе, что должно
быть только пробуждено, выявлено, осознано, но, с другой, припоминанием предполагается возможность предварительного забвения и выпадения из сознания и, следовательно, как бы новое нахождение.
Но неопределенное определяется и некоторым положительным суждением, и как для глаза темное
есть материя всякой невидимой краски, так и
душа устраняет все, что подобно свету в чувственно воспринимаемых вещах, и, не имея уже определения, подобна зрению, сохраняющемуся до известной степени и в темноте.
Сотворение земли лежит вне шести дней миротворения,
есть его онтологический prius [См. прим. 22 к «Отделу первому».], и творческие акты отдельных дней предполагают своей основой первозданную землю: в ней отделяется свет от тьмы, твердь от воды, в ней создается земное уже небо, в котором двигнутся светила и полетят птицы, на ней стекается земная вода, которая «произведет» пресмыкающихся, из нее образуется твердь или земная земля, которая произведет «
душу живую по роду ее, скотов и гадов и зверей земных» [Быт.
Эта раздвоенность сознания, это чувство, что я — не-я,
есть самое достоверное внутреннее свидетельство правды платонизма, которая распространяется не только на
душу, но и на тело.
И все, что он делает,
есть не то, не то и количественно, и качественно, ибо, когда
душа хочет
петь, она исторгает невнятные и неверные звуки.
Соединение
души с телом само по себе уже
есть род грехопадения, описываемого Плотином следующими чертами: «какова же причина того, что
души, имевшие тамошний жребий и всецело туда принадлежавшие, позабыли своего бога отца и потеряли ведение и его и себя самих?
«Мужество
есть бесстрашие перед смертью, смерть же
есть отдельное существование
души от тела; не боится этого тот, кто любит
быть один (μόνος).
«Для того, кому жизнь
есть благо, она является таковым не потому, что
есть соединение
души с телом, а потому, что зло отвращается добром, но смерть
есть большее благо.
Следует ведь сказать, что жизнь в теле сама по себе
есть зло, но через добродетель доставляется благо
душой, не утверждающейся в сложности своей, но уже разделяющей эту связь» (Enn. I, lib. VII, cap. III).
«Чувственное восприятие
есть функция спящей
души, ибо часть
души, пребывающая в теле, спит.
Воскресение с телом
есть переход от одного сна к другому, как бы лишь перемена ложа; истинное же воскресение вполне освобождает от тела, которое, имея природу противоположную
душе, имеет и противоположную сущность (ούσίαν).
Если же это так, то, очевидно, разумные существа низошли из высшего состояния в низшее, и притом не только
души, заслужившие это нисшествие разнообразием своих движений, но и те существа, которые
были низведены из высшего и невидимого состояния в это низшее и видимое для служения всему миру, хотя и не по своему желанию: суете во твари повинуся не волею, но за повинувшаго ю на уповании (Рим. 8:20).
Так именно солнце, луна, звезды, ангелы получили назначение служить миру и тем
душам, которые, вследствие крайних уклонений ума, получили нужду в этих грубых и плотных телах: ради этих именно существ, которым это
было необходимо, устроен
был и этот видимый мир.
Но христианство
есть религия не только спасения
души, а и духовного прославления тела.
Лишь в нем одном из всех мировых религий тело не гонится, но прославляется, ибо Христос
есть Спаситель не только
душ от греха, но, вместе с тем и тем самым, и «Спаситель тела».
И можно
быть «художником в
душе» и без способности к этому закреплению.