Неточные совпадения
И мнится, что
в мучительной сложности этой таится своя религиозная возможность, дана особая задача, свойственная историческому возрасту, и вся наша проблематика с ее предчувствиями и предвестиями есть
тень, отбрасываемая Грядущим [Ср. с высказыванием Т. Моммзена, которое любил повторять
В. И. Иванов: «Мировые события, идя на землю, бросают вперед свои
тени» (Иванов
В. Собр. соч.
Все чернее ложатся
тени, обуевая сирые, немощные души; глубже бороздят трещины иссыхающую землю; все явнее уходит Церковь с исторического горизонта
в пески пустыни.
Поэтому религиозное мироощущение неизменно сопровождается известным разочарованием
в этом мире, пессимизмом
в отношении к данному его состоянию, тем, что иногда зовется «мировой скорбью», но
в то же время пессимизм этот есть только
тень, которую бросает свет радостной веры, сулящей победу над миром, подающей надежду на освобождение и спасение.
Мышление уподобляется здесь змее, ловящей себя за хвост или стремящейся настигнуть свою же
тень; оно может делать все новые и новые усилия освободиться от всякого данного содержания, трансцендировать себя, истощая свою энергию
в отрицании всякой данности.
Мир возникает
в абсолютном с необходимостью, как
тень его, но
в этом мире не творится никакого свершения, онтологически
в нем нет истории и нет эсхатологии.
Мир лежит не вне Абсолютного, но есть оно же само, не получает самобытности, не организуется
в ней, но так и остается только
тенью Абсолютного.
Тогда небытие отходит
в небытие, исчезает, как
тень, рассеивается, как призрак; небытия уже нет, а есть лишь торжествующие, благодатно изливающиеся лучи бытия.
В своем ничто он захотел видеть божественное все, и принужден замкнуться
в царстве Гадеса [Гадес (или Аид) —
в греч. мифологии владыка царства мертвых, а также само царство.], населенном призраками и
тенями, как
в чертогах светлого бога.
Творением Бог полагает бытие, но
в небытии, иначе говоря, тем же самым актом, которым полагает бытие, Он сополагает и небытие, как его границу, среду или
тень.
«Знаменитый символ пещеры у Платона, — пишет А. А. Тахо-Годи
в комментарии к этому месту диалога, — дает читателю образное понятие о мире высших идей и мире чувственно воспринимаемых вещей, которые суть не что иное, как
тени идей, их слабые копии и подобия» (там же.
Но рядом с этим мир имеет и низшую «подставку» — υποδοχή [Более точный перевод: подоснова, «субстрат» (греч.).], которая есть «место» распавшейся, актуализированной множественности, находящей свое единство лишь во временно-пространственном процессе,
в становлении, бытии-небытии; слои бытия переложены здесь слоями небытия, и бытие находится
в нерасторжимом, как свет и
тень, союзе с небытием.
Мир идеальный, софийный, остается по ту сторону такого бытия-небытия, иначе говоря,
в нем нет места материи — ничто, и если и можно говорить о его бытии — сущести, то лишь
в особом смысле сверхбытия, до которого не достигает
тень небытия.
Мы должны, пока имеем тело, оставаться
в жилище, приуготованном нам доброй сестрой душой» (Enn. II, Lib. IX, cap. 18).], — от света, эманирующего из «Εν Плотина, на землю ложатся преимущественно
тени.
Ибо быть последним носильщиком на земле отраднее, нежели бродить
тенью хотя бы самого высшего ранга
в идеалистическом Гадесе.
Таким образом, возможность зла и греха, как актуализации ничто, была заранее дана
в мироздании: благость и любовь, проявившиеся
в творении мира, не остановились и перед тем, чтобы смириться, дав место бунтующему, хаотическому ничто, которое возможность самоутверждения получает лишь благодаря всему, как тьма и
тень получают свое бытие только от света, хотя и стремятся с ним соперничать.
Сила греха ни
в чем не сказывается с такой остротой, как
в отношениях наиболее интимных и нежных, и
тени его сгущаются здесь обезображивающими пятнами.
Почему она, как темная
тень, появляется со своим «мечом» всюду, где только возникает общежитие, — многоликая и многообразная, однако неизменная
в своем существе?
В самой природе — хотя не Бога, а человека и вообще твари — заложена возможность не только блаженства, но и муки, причем индивидуальная неповторяемость человеческой личности простирается и на это: всякий лик бытия имеет не только свою светлую сторону, но и свою особую изнанку или
тень.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную
тень.
Она любила на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная
тень // Полмиром доле обладает, // И доле
в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, //
В привычный час пробуждена // Вставала при свечах она.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная
тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая
тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Сомненья нет: увы! Евгений //
В Татьяну, как дитя, влюблен; //
В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как
тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.