Неточные совпадения
Шлейсрмахеровское «настроение» есть соус к рагу из зайца, ранее чем пойман самый заяц, — по известному сравнению у Достоевского (разговор Шатова с Ставрогиным
в «Бесах») [«Чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы уверовать
в Бога, надо Бога», — высказывание Ставрогина {Достоевский Ф. М.
Поли. собр. соч. Л., 1974.
Трудность философской проблемы догмата и состоит
в этой противоречивости его логической характеристики: с одной стороны, он есть суждение
в понятиях и, стало быть, принадлежит имманентному, самопорождающемуся и непрерывному мышлению, а с другой — он трансцендентен мысли, вносит
в нее прерывность, нарушает ее самопорождение, падает, как аэролит, на укатанное
поле мышления.
Ср. с описаниями припадка эпилепсии
в романе «Идиот» Ф. М. Достоевского (сделанными, по-видимому, тоже по личному опыту писателя): «Ум, сердце озарялись необыкновенным светом…» «Затем вдруг что-то разверзлось перед ним: необычайный внутренний свет озарил его душу» {Достоевский Ф. М.
Поли. собр. соч.
Особенно явственно это сказывается
в отношении к
полу и
в принципиальной брезгливости к браку.
Монтанисты — последователи еретического учения Монтана (2‑я
пол. II
в.).
И об этом же говорит такая, напр., икона, как образ Богородицы на
полях, окруженной стогами ржи, или столь распространенная символика животных
в иконографии.
Согласно одному мнению, весьма влиятельному и
в христианстве, под влиянием греха существенно извратилась как душа, так и тело, причем у него появились совершенно новые функции и соответствующие им органы, именно
пола и пищеварения.
Согласно этому мнению, теперешние органы
пола отсутствовали у прародителей, и самое размножение должно было бы совершаться иным, неведомым путем [Напр., св. Григорий Нисский говорит по поводу воскресения: «А воспринятое нами от кожи бессловесных — плотское смешение, зачатие, рождение, нечистота, сосцы, пища, извержение, постепенное прихождение
в совершенный возраст, зрелость возраста, старость, болезнь, смерть», все это не подлежит воскресению (Творения, ч. IV, 315–316).].
Согласно еще более крайнему мнению, принадлежащему Я. Беме, и самый
пол есть уже следствие грехопадения, ибо жена создана человеку уже после его внутреннего отделения от Jungfrau Sophia [Дева София (нем.).],
в первозданном состоянии человек пребывал сверхполым.
При таком понимании
пола самым центральным проявлением греха является зачатие, от которого человек рождается, а первоначальная сущность первородного греха есть половая похоть, — змий возбудил
в Еве блудное разжение.
Она дает молитвенное благословение и на еду, и на разную потребу,
в частности она принципиально принимает
пол, как это явствует из таинства брака [
В «чине исследования венчания» последнее рассматривается как церковное и человеческое торжество, причем совершенно отсутствуют какие бы то ни было черты брезгливости к
полу и браку как таковому.
Он говорит, что после совершенного Им — свершилось (ib., 203) (нем.).],
пол есть следствие грехопадения, человек беспол
в первозданном состоянии (ибо, строго говоря, нельзя у Беме говорить об андрогинизме либо бисексуализме, раз София стоит вне
пола).
Брезгливость к
полу, которая нашла художественное выражение
в «Крейцеровой сонате» Льва Толстого, отличает это учение Беме [«Darum, о Mensch, sieh, wie du der viehschien Brunst gebrauchest; sie ist in sich ein Greuel vor Gott, sie sei in der Ehe oder ausser der Ehe».
Это именнно чувствовал и провозгласил наш прозорливец «матери-земли» Φ. Μ. Достоевский
в словах своих: «Богородица мать-сыра земля есть, и великая
в том заключается для человека радость» [Цитируются (не вполне точно) слова Хромоножки из романа Φ. Μ. Достоевского «Бесы» (Достоевский Ф. М.
Поли. собр. соч. Л., 1974.
Думаю, что
в Божественном Писании
в сказанном преподается некий великий и возвышенный догмат, и он таков: человеческое естество есть среднее между двух некиих, одно от другого разделенных и стоящих на самых крайностях, между естеством Божественным и бестелесным, и между жизнию бессловесною и скотскою, потому что
в человеческом составе можно усматривать часть и того, и другого из сказанных естеств, из Божественного — словесность и разумность, что не допускает разности
в мужском и женском
поле, и из бессловесного — телесное устроение и образование, разделяемое на мужской и женский
пол.
Ибо Писание сперва говорит: сотвори Бог человека по образу Своему, показывая сими словами, как говорит Апостол, что
в таковом несть мужеский
пол, ни женский; потом присовокупляет отличительные свойства человеческого естества, а именно: мужа и жену сотвори их».
Августина, брак существовал уже
в раю, а, следовательно, предуказано было и размножение «через соединение
полов», хотя оно и должно было совершаться иным способом, нежели
в теперешнем состоянии человека, поврежденном грехом.
В мистической литературе напрашиваются на противопоставление воззрения на
пол Я. Беме,
в общем нам уже известное, и каббалы, насквозь пропитанной
полом.
Конечно, различие
полов, непосредственно выражающееся
в половых органах, этим не ограничивается.
Весь организм и каждая клетка
в нем имеют природу
пола.
Христианской мысли необходимо считаться с тем фактом, что женский
пол, именно материнство, прославлен Богоматерью («блаженно чрево, носившее Тя, и сосца, яже еси ссалъ» — Лк. 11:27), а мужской Спасителем, над Коим, по закону иудейскому,
в восьмой день было совершено и обрезание (празднуется 1 января).
И тем, кто хочет унизить и отвергнуть
пол, приходится по-богумильски понимать рождение Спасителя как исхождение «из боку» (через ребро) и отрицать
пол в прославленном после воскресения теле Спасителя, допуская коренную греховную поврежденность Его земного тела.
178–183, 209–212, 334–339.] (вслед за св. Максимом Исповедником): если Спаситель и являлся ученикам
в мужском теле, то лишь потому, что они иначе не узнали бы Его; но через переход
в духовное состояние
в Нем уничтожилось различие мужского и женского
полов [De div. nat.
Он (Максим) учит о том, что
в Господе Иисусе преодолевается природное разделение на мужской и женский
пол...
Он восстал из мертвых не
в облике мужского или женского
пола, а
в облике человеческом, хотя и был рожден
в мужском облике и
в этом облике явился своим ученикам после воскресения.
Между обоими
полами уже
в самом создании их существует иерархическое различие, которое вследствие грехопадения дисгармонически обостряется («и к мужу твоему влечение твое, и он будет властвовать над тобой» — Быт.
Иерархия
полов в Новом Завете приводится
в связь с отношением Христа к Церкви.
Созданный двуполым, а потому именно и являющийся однополым существом, человек
в духе своем также имеет эту двуполость [Глубокие проникновения
в мистику
пола мы имеем у Микелъ Анжело
в росписи плафона Сикстинской капеллы.
— Спаситель, спрошенный Саломеей, почему узнается ожидаемое, отвечает
в нем: «Когда вы будете попирать оболочку стыда, и когда два станут едино, и мужской
пол соединится с женским, и не будет ни мужское, ни женское — όταν το της αισχύνης ένδυμα πατήστε και όταν γένηται τα δύο εν και το άρρεν μετά της θηλείας οϋτε άρρεν ούτε θήλυ» [Приведено Климентом Александрийским
в Строматах, III, 13, 92.
Если чувственность, телесность мира не есть болезнь или субъективное только состояние, но самостоятельная стихия бытия, то
пол не может остаться лишь внутри человека, но должен осуществиться и во плоти, раздвоиться
в ней, чтобы, ощутив это раздвоение, двум стать «
в плоть едину».
Напротив, если чувственность и плоть есть только «явление», греховная греза, навеваемая Лилит, тогда ненужной и обременительной становится телесная двуполость, и преодоление косности и греха мира должно выразиться
в таком случае прежде всего
в исцелении не
пола, но от
пола,
в освобождении от Евы путем ее упразднения, возвращения внутрь Адама.
При схождении на землю обе половины различаются друг от друга и затем вселяются
в два разных тела (разделенных
полом).
Соединение
полов, зачатие и рождение, есть, по изначальному определению Божию, норма
пола [Об этом с исключительной прозорливостью учит
в своей антропологии А. Н. Шмидт (цит. соч.), которая грешит разве только недостаточным признанием этой нормы для человечества
в земном его бытии.].
Сексуальность еще не есть
пол и даже может стать отрицанием его высшего начала, но она
в то же время и неотделима от
пола, который не существует без нее, как огонь без горючего материала.
Но
в то же время борьба за
пол необходимо является и борьбой с сексуальностью, и это интимное борение
в самом
поле просветляет его изнутри; борьба же против сексуальности есть вражда и против
пола, которая хочет обезличения вместо высшего утверждения личности, слабости вместо укрощенной силы.
Тем не менее
пол, благодаря сексуальной своей затемненности, содержит
в себе мучительные дисгармонии.
Жизнь
пола в фактическом ее состоянии, как бы она ни протекала, имеет печать трагической безысходности и антиномической боли (что и символизируется
в трагедии любви — смерти: «Ромео и Джульетта», «Тристан и Изольда»).
Между девством и браком принципиально нет противоречия, и, если бы не совершилось грехопадение, Адам и Ева были бы первыми девственными супругами на земле [Своеобразные откровения
в мистике
пола поведал
в наши дни
В.
В. Розанов, который представляет собой
в этой области изумительное явление некоего мистического атавизма.
Он есть живое воспоминание о том состоянии
в жизни
пола, когда прародители «беста нага и не стыдяхуся».
В его беззастенчивости и наивном бесстыдстве, с которым он совершает свои самообнажения и направляет пытливый глаз
в места, нормально закрытые стыдливостью, не только сказывается своеобразный аморализм, но и просвечивает иное, важное и, можно сказать, драгоценное
в мистической непосредственности своей сознание ноуменальной праведности
пола (присущее Ветхому Завету и затем Каббале).
Односторонность и бедность розановского восприятия
пола состоит
в том, что он знает его только
в coitus'e, понимает лишь натуралистически и биологически, хотя при этом он и углубляет мистически биологию, как это еще не снилось самим биологам.
Розанов знает
пол тела и телесное соединение, но плохо различает
пол души и брачность духа, потому для него остается закрытой природа «третьего
пола» («нечетных духов»),
в которой он видит исключительно половое уродство «урнингов», гомосексуализм, вообще дефектность
пола.
Зная
пол исключительно
в аспекте брака, Розанов враждебно игнорирует
пол до брака и вне брака, а
в частности и влюбленность жениха и невесты, а потому он не ведает и трагедии любви: ему нечего сказать о судьбе Тристана и Изольды.
Последнее можно скорее видеть
в глубоком учении о
поле у А. Н. Шмидт, где одинаковое внимание отдается
полу тела и души.].
Исчерпывающей нормой отношений между
полами не может быть одна влюбленность жениха и невесты, соединенная с отрицанием брака (хотя
в антитетике любви бесспорно присутствует и этот мотив: влюбленные
в известный момент любви не хотят брака).
Болит древо жизни
в сердцевине
пола, и здесь нет вполне торжествующих победителей.
Это девственное соединение любви и супружества есть внутреннее задание христианского брака, и
в таинстве подается благодать брачушимся, дабы возрождать целомудрие и укреплять здоровье
пола, утерянное
в грехопадении.
Жизнь
пола с огненными ее антиномиями и трагическими надрывами есть наиболее чувствительный барометр религиозной жизни; здесь,
в незримой миру интимности, совершаются победы и достижения, происходят поражения и срывы…
Не во всех человеческих индивидах существует одинаковая полнота
пола, та парность, которая дана
в прародителях.
Для таких «скопцов от чрева матери»
пол есть соблазн и скверна, они могут ощутить себя
в жизни
пола только самцом или самкой, и она есть для них падение.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто:
пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Больной и ласки и веселье // Татьяну трогают; но ей // Не хорошо на новоселье, // Привыкшей к горнице своей. // Под занавескою шелковой // Не спится ей
в постеле новой, // И ранний звон колоколов, // Предтеча утренних трудов, // Ее с постели подымает. // Садится Таня у окна. // Редеет сумрак; но она // Своих
полей не различает: // Пред нею незнакомый двор, // Конюшня, кухня и забор.
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за
полу, // Душу трагедией
в углу, // Или (но это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
И шагом едет
в чистом
поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их
пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он
в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.