Неточные совпадения
Итак, вера имеет две стороны: субъективное устремление, искание Бога, религиозная жажда,
вопрос человека, и объективное откровение, ощущение Божественного
мира, ответ Бога.
Мир идей у Платона образует самостоятельную софийную фотосферу, одновременно и закрывающую и открывающую то, что за и над этой сферой — само Божество; идеи у Платона остаются в неустроенной и неорганизованной множественности, так что и относительно верховной идеи блага, идеи идей, не устранена двусмысленность, есть ли она Идея в собственном и единственном смысле или же одна из многих идей, хотя бы и наивысшая (особое место в этом
вопросе занимает, конечно, только «Тимей» с его учением о Демиурге [«Демиург» по-греч. означает «мастер», «ремесленник», «строитель»; у Платона — «Творец», «Бог».
Вопрос об отношении Бога к
миру Аристотель поясняет следующим сравнением: «Следует взвесить (говорит он), каким из двух способов содержится природа всего блага или наилучшее: как вечно отделенное, самостоятельно по себе существующее или же как строй его частей.
Система религиозного монизма может принимать различные очертания в зависимости от того, в каком смысле разрешается
вопрос о происхождении множественности, — бога и
мира, — в едином Ничто.
B III книге «De divisione naturae» Эриугена дает подробное и всестороннее исследование
вопроса о ничто (особенно гл. IV–XXIII), из которого создан
мир, подвергая критике и отвержению церковное понимание ничто, как ниже — бытие или не бытие, и утверждая, как единство мыслимое и последовательное, свое вышеизложенное понимание.
Августина, которые ставили искусительные
вопросы о том, что Бог делал до сотворения
мира, и Августин разбирает их в XI книге «Исповеди», которая дает и доселе непревзойденный анализ времени.
Августина, именно о том, что делал Бог до творения
мира, тем самым расширяется в более общий
вопрос об отношении Творца к творению или о реальном присутствии Его во времени, о самоуничижении Тчорца чрез вхождение во временность и как бы совлечение с себя вечности.
В утверждении софийности понятий лежит коренная ложь учения Гегеля, с этой стороны представляющего искажение платонизма, его reductio ad absurdum [Приведение к нелепости (лат.).], и «мудрость века сего» [Ибо мудрость
мира сего есть безумие пред Богом (1 Кор. 3:19).], выдающего за Софию (сам Гегель, впрочем, говорит даже не о Софии, понятию которой вообще нет места в его системе, но прямо о Логосе, однако для интересующего нас сейчас
вопроса это различие не имеет значения).
Учение Мальбранша, несомненно, очень глубокое и правильное, по своему устремлению представляет собой как бы доказательство от противного в пользу гносеологии софийной.] есть только одна из проблем, входящих в состав общего
вопроса о софийности
мира.
Здесь возникает основной, можно сказать даже роковой,
вопрос софийной космологии, в сущности, поставленный уже Аристотелем: что же представляет собой этот
мир, как не бессмысленное и ненужное повторение
мира идей, его удвоение? В чем состоит творческий акт, которым создается
мир как нечто новое?
Иначе этот же
вопрос можно поставить так: есть ли формальная логика преимущественное выражение Логоса
мира, а логическое сознание его непосредственное орудие?
На этот
вопрос следует ответить отрицательно: «логос» логики трансцендентализма не есть Логос
мира, и приравнивание одного другому есть ложь гегельянства, свойственная всему логическому идеализму.
Является свидетельством эллинской мудрости и благочестия тот факт, что в греческом умозрении
вопросу о первоматерии
мира было посвящено столь исключительное внимание, причем в учениях Платона, Аристотеля и Плотина он получил завершенное, исчерпывающее рассмотрение, к которому новая философия ничего не умела прибавить.
Платон в «Тимее» ответил на этот
вопрос религиозным мифом о сотворении
мира Демиургом и тем самым молчаливо констатировал невозможность чисто философского ответа.
Вопрос о начале движения, соответствующем творению
мира, у Аристотеля остается, в сущности, открытым.
Грехопадение это, которое по своему значению было космическим, произошло, конечно, не в душе
мира, как Ангеле-Хранителе твари, не в божественной Софии [Некоторая двусмысленность и неясность по этому основному
вопросу свойственна учению Вл. С. Соловьева, который приписывает грехопадение то мировой душе, то Адаму.], не в «Начале».
[Было бы поучительно произвести внимательнейший анализ, как понимается этот догматический
вопрос в православной литургике, чтобы услышать свидетельство не школьного богословия, но молитвенного сердца, припадающего к Заступнице
мира.
Шеллинг, которому принадлежит заслуга отчетливой постановки этого
вопроса, усматривает в язычестве откровение Второй Ипостаси и в языческих богах видит лики Христа до Его пришествия в
мир.
Барская брезгливость в отношении к хозяйству ничего общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но духовного преодоления, выхода за пределы
мира сего с его необходимостью [Ср. в моем сборнике «Два града»: «Христианство и социальный
вопрос», «Хозяйство и религиозная личность» и др.
Неточные совпадения
Вместо
вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем
миром.
Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного
мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись
вопросы: «А что Касьян?
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время и праздное место в сердце, если
вопросы ее не все находили полный и всегда готовый ответ в его голове и воля его молчала на призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный
мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете.
Обломов мучился, но молчал. Ольге поверять своих сомнений он не решался, боясь встревожить ее, испугать, и, надо правду сказать, боялся также и за себя, боялся возмутить этот невозмутимый, безоблачный
мир вопросом такой строгой важности.
На тревожные
вопросы Клима он не спеша рассказал, что тарасовские мужики давно живут без хлеба; детей и стариков послали по
миру.