К счастью, дело обстоит наоборот: религия не утверждается на рассудочном постижении, она стоит в самой себе, и, напротив, для нее указанная антиномия как раз создает постоянный и незаменимый импульс, она есть нерв религии, придает ей глубину и движение и, хотя и неразрешимая, она постоянно разрешаема в религиозной жизни,
вновь и вновь переживаясь как источник религиозных озарений в пламени веры.
Неточные совпадения
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо
и действительности уверование всегда
и непрерывно
вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт,
и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности;
и насколько мудрее
и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но не «спасенности».].
Философия монизма, признающая только Единое как в себе замкнутую субстанцию, не знает материнства (а потому не знает, конечно,
и отцовства): для нее ничего не рождается к бытию,
и яростный, всепожирающий Кронос вечно поедает детей своих,
вновь возвращает в себя свое семя, не давая ему излиться плодотворящим дождем на жаждущее оплодотворения ничто.
«Гнозис», «духовное знание»,
вновь выставляется средством сделаться «богами», в сознании софийности своей
и богонасыщенности всей софийной твари, причем ради познания твари, под предлогом углубления в божественную стихию мира, получается забвение о Боге.
Теперь они (как
и жители Земли) говорили: «…У нас есть наука,
и через нее мы отыщем
вновь истину, но примем ее уже сознательно.
Новое небо
и земля не
вновь создадутся из ничего, но в них будут пересозданы, преображены теперешние земля
и небо.
Если же распоряжающаяся вселенною сила дает знак разложенным стихиям снова соединиться, то как к одному началу прикрепленные разные верви все вместе
и в одно время следуют за влекомым, — так по причине влечения единою силой души различных стихий при внезапном стечении собственно принадлежащего соплетется тогда душою цепь нашего тела, причем каждая часть будет
вновь соплетена, согласно с первоначальным
и обычным ей состоянием,
и облечена в знакомый ей вид» (Творения св. Григория, еп.
Господь пощадил Свое создание
и не дал ему такого бессмертия, Он удалил человека от «древа жизни», плодов которого он уже не достоин был вкушать,
и обрек его на возвращение «в землю» с тем, чтобы некогда
вновь возвратить этой земле ее софийную силу в «жизни будущего века».
И вслед за этим Первенцем из мертвых земля
вновь породит возвращаемых в нее мертвецов уже в новых не материальных, не плотяных телах,
и сама земля будет «земля новая», та, каковою предназначено ей быть Творцом.
И тогда во свете преображения спадет со всех них позор их кажущейся «антиидейности»
и проклятие их «звериности»,
и вновь станут они младшими братьями
и друзьями человека.
При рождении нового ребенка вдруг становится ясным
и достоверным, что
вновь родившийся на самом деле всегда существовал у своих родителей, извечно с ними,
и даже не может быть представлен для них несуществующим [
И для этого чувства находится многое объясненным в учении А. Н. Шмидт.].
Однажды принесенная для вечности искупительная жертва имеет силу множиться
и повторяться,
вновь совершаемая во св.
Федоров все время думает о воскрешении Лазаря, а не о воскресении Христа, об оживлении трупа, первоначально разложившегося, но
вновь воссозданного средствами науки, а не о воскресении тела духовного, прославленного
и преображенного.
Отменяет ли эта новая, неизведанная еще «теургия» божественную теургию, как изжитую уже
и обветшалую форму религиозной жизни, ставя на ее место творческую энергию человека, или же рассматривает себя как
вновь созревающий плод на ее вековечном древе?
Художник, обладающий чуткостью артистической
и религиозной совести, теперь с особенной остротой чувствует, что тайна молитвенного вдохновения
и храмового искусства утеряна
и вновь еще не обретена,
и порою он цепенеет в неизбывности этой муки.
Его требует
и вновь возродившийся культ государственности в религии демократического человекобожия.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, //
И то сказать, что
и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный,
и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый
вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль
вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился
вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю
вновь,
и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, // От коих я теперь отвык.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем
и вздохов
и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.