Неточные совпадения
И то, что загорелось в душе впервые со дней Кавказа, все становилось властнее и ярче, а главное — определеннее: мне нужна
была не «философская» идея Божества, а
живая вера в Бога, во Христа и Церковь.
Потому вообще религия — конечно,
живая религия —
есть радость всех радостей, хотя она и связывается с относительным пессимизмом, пробуждением от сна самодовольства и миродовольства.
Итак, на предварительный и общий вопрос «как возможна религия?» отвечаем: религия
есть непосредственное опознание Божества и
живой связи с Ним, она возможна благодаря религиозной одаренности человека, существованию религиозного органа, воспринимающего Божество и Его воздействие.
Она не
есть акт одной познавательной способности, отрешенной от других, но акт всех сил разума, охваченного и плененного до последней его глубины
живою истиной откровенного факта.
«Ревностное и доставляющее наслаждение занятие христианским искусством не только не говорит о положительном отношении к религиозному его содержанию, напротив, свидетельствует о таком отчуждении и отдалении от его
живого религиозного содержания, что уже исчезла склонность к оппозиции против связанного с ним искусства и уступила место объективному историко-эстетическому отношению» (41). «Поэтому эстетическое религиозное чувство не
есть подлинное и серьезное религиозное чувство» (39), хотя, конечно, этим не отрицается вспомогательная роль искусства для религии.
Как связанная не с субстанциальностью, но модальностью человеческого существа, как плод первородного греха, нравственность вообще не представляет собой вершины, абсолютной грани, она преодолима, ибо святость, хотя в себя и включает «делание заповедей», но сама находится уже «по ту сторону добра и зла»; также и дети, состояние которых, по слову Спасителя, является
живой нормой Царствия Божия [«Если не обратитесь и не
будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).], свободны от уз нравственности.
«Этот
живой и действующий моральный порядок
есть сам Бог, мы не нуждаемся в ином Боге и не можем иного постигнуть».
Отсюда универсальное значение богослужения, культа во всякой религии, ибо его
живая, реальная символика
есть не только средство для упражнения благочестия, но и сердце религии, и око ее, — активное мифотворчество.
Никогда нельзя сказать про человека, действительно прикоснувшегося к церковной жизни, что для него догматы
суть только учение или рациональные схемы, логические символы, ибо прикосновенность эта именно и означает реальную встречу Бога с человеком в
живом личном опыте, личное мифотворчество.
Истина как предмет теоретической спекуляции не
есть уже
живая истина, это
есть лишь один ее аспект, «отвлеченный» о: неразложимого единства.
Имперсонализм
есть роковая черта таких учений, и это понятно, ибо личность познается только встречей,
живым откровением о себе.
Для Эриугены ясно, что Бог «делает все из ничего, изводя из своей сверхсущественности сущности, из сверхжизненности
живые существа, из соединения всего, что
есть и что не
есть, из утверждения всего, что
есть и не
есть.
При некотором внешнем сходстве христология Беме отличается от христианской, для которой ипостасность не
есть «выводимый» момент в Божестве, но его
живая сущность.
Человек, как
живая икона Божества, и
есть этот бого-мир, абсолютно-относительное.
Конечно, этот предмет любви не
есть только абстрактная идея или мертвое зеркало, им может
быть лишь
живое существо, имеющее лицо, ипостась.
И эта красота не предстанет, как нечто, находящееся в чем-нибудь другом, хотя бы, напр., в каком-нибудь
живом существе, на земле или на небе, или в каком-нибудь ином предмете, но как нечто такое, что,
будучи однородным, существует всегда независимо само по себе и в себе самом.
По глубочайшему смыслу учения Платона, мир идей
есть не что иное, как София, т. е. хотя и
живое откровение Божества, но еще не само Божество.
Понятий абсолютно антиидейных и внесофийных нет и
быть не может, ex nihilo nihil fit [Из ничего не происходит ничего (лат.).], и даже пустейшие и ничтожнейшие или ложные понятия
суть паразиты, вырастающие на
живом древе идей; но также не может
быть и понятий вполне и безусловно софийных, ибо понятия рождаются из дискурсивного мышления, которое соответствует раздробленному состоянию мира, сотканного из бытия и небытия, и подлинно софийная идея не
есть уже понятие мышления, но выходит за пределы разума (о чем ниже).
Софийность мира имеет для твари различную степень и глубину: в высшем своем аспекте это — Церковь, Богоматерь, Небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля; во внешнем, периферическом действии в космосе она
есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная,
живое единство идеальности и реальности, мыслимосТи и бытия, которого ищет новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство).
Это противопоставление неба и земли
есть основа творения, его начальный исход; снятие же его, установление
живой лествицы между небом и землею,
есть конечное задание мирового и исторического процесса...
Сотворение земли лежит вне шести дней миротворения,
есть его онтологический prius [См. прим. 22 к «Отделу первому».], и творческие акты отдельных дней предполагают своей основой первозданную землю: в ней отделяется свет от тьмы, твердь от воды, в ней создается земное уже небо, в котором двигнутся светила и полетят птицы, на ней стекается земная вода, которая «произведет» пресмыкающихся, из нее образуется твердь или земная земля, которая произведет «душу
живую по роду ее, скотов и гадов и зверей земных» [Быт.
В материализме, именно в той первоначальной его форме, которая носит название гилозоизма, неправильное философское выражение дается правильному чувствованию материи, как зачинающего и плодоносящего, окачествованного начала, материализм
есть смутный лепет о софийной насыщенности земли, и этим
живым чувством земли («материи») он выгодно отличается от идеализма, для которого материя
есть незаконнорожденное понятие о ничто, или трансцендентальная χώρα, или убыль бытия, бытийный минус.
Как растение, все хочет зацвести, чтобы в цветении своем ощутить, познать свое софийное бытие, — и не содержит ли краса цветов некоей
живой символики софийности природы, и не
есть ли плодоносящая их сила ее самосвидетельство?
Подобно тому как на высоте испытывается мучительное и головокружительное стремление вниз, так и все
живое испытывает соблазн метафизического самоубийства, стремление уйти из «распаленного круга бытия», и, однако, оно ни в ком и никогда не может дойти до конца, т. е. до полного осуществления, ибо творческое «да
будет», почиющее на каждой твари, неистребимо всеми силами мира.
Змей не обещал им стать на самом деле богами, ибо вещему их сознанию, питавшемуся
живым общением с Богом,
было ясно, что Бог — един; поэтому он звал их стать «как боги».
2 είς την έξαμέρων, с. 4, 5: в рус. пер. творения св. Василия, ч. I, стр.29,
ел.: «Зло не
живая и воодушевленная сущность, но состояние души, противоположное добродетели и происходящее в беспечных чрез отпадение от добра.
Потому роковой двойственностью отличаются все процессы жизни: рост неразрывно связан с разрушением, он
есть движение навстречу неизбежному, неотвратимому концу; с каждым днем и часом своего бытия и цветения все
живое приближается к смерти и разрушению, и эта неразрывность жизни и смерти представляет одну из величайших загадок бытия.
Нам неведомо,
будет ли уделом какого-либо
живого существа этот ад в его полноте, но его начатки мы находим в своей собственной природе, и в частности в трагедии творчества.
Бог приводит к человеку всех животных и птиц, «чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу
живую, так и
было имя ей» (Быт. 2:19).
В
Еве же ему открылась
живая плоть всего мира, и он ощутил себя его органической частью [В связи с браком стоит и питание, причащение плоти мира, также удостоверяющее плотскую чувственность человека.
И, однако, они еще не
были духоносными, их материя не
была изнутри просветлена духом, иначе сказать, они не
были еще
живыми мощами, хотя и могли бы ими стать.
Следующей ступенью самосознания для человека
было его самоопределение по отношению ко всему
живому.
Бог приводит к нему все
живые существа, «чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу
живую, так
было имя ей» (Быт. 2:19).
Как все животное, человек мог и должен
был в себе найти идеи или имена всех животных и тем познать себя как
живое средоточие животного мира, печальника всего
живого.
Иегова открылся Моисею как вечно Сущий («Я семь, Который
буду» [В русском синодальном переводе: «Я есмь Сущий» (Исх. 13:14).]),
живой и ипостасный Бог.
Церковь не
есть только «община последователей», какую оставляли после себя великие учители и пророки, но некое Существо,
живой организм, Тело Христово.
Единый и универсальный всечеловек, собранное и потому соборное человечество, объемлющее
живых и мертвых, а также еще нерожденных, онтологически содержится в новом Адаме, потому Церковь и
есть истинное Человечество, как положительная сила.
И нельзя их любить
живой человеческой любовью, ибо изваянная Галатея в мраморной красе своей все же лишена теплоты мускулов и крови,
есть подделка.
В частности, и Четвероевангелие, исторической оболочкой своей представляющее предмет ученой гиперкритики,
есть Вечная Книга лишь для тех, кто изведал его живительную силу, припадая с открытым сердцем к источнику воды
живой.
Это
есть разновидность того же политического гуманизма, только под старой личиной, под которой нет уже
живого лица.
Неточные совпадения
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор
живой, // Иль письма девы молодой.
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины
живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, //
Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким
живым очарованьем //
Пьет обольстительный обман! // Счастливой силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной // В единый образ облеклись, // В одном Онегине слились.
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, //
Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, // Святой исполненной мечты, // Поэзии
живой и ясной, // Высоких дум и простоты; // Но так и
быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых и увядших лет, // Ума холодных наблюдений // И сердца горестных замет.