Давненько я не брался за свой дневник. А жаль.
По сути дела, это не дневник, а история болезни, и у меня, очевидно, профессиональное тяготение к моему единственному другу в мире (если не считать моего скорбного и часто плачущего друга Анны).
Неточные совпадения
Вечер я провел над путеводителем
по железным дорогам. Добраться до Горелова можно
было таким образом: завтра выехать в два часа дня с московским почтовым поездом, проехать тридцать верст
по железной дороге, высадиться на станции N, а от нее двадцать две версты проехать на санях до Гореловской больницы.
— По-ля-ко-ва? Не может
быть! Полякова?!
…
По правде говоря, эта женщина единственный верный, настоящий мой человек. И, в сущности, она и должна
быть моей женой. Ту я забыл. Забыл. И все-таки спасибо за это морфию…
Меня интересует не только это, а еще вот что. Ключ в шкафу торчал. Ну, а если бы его не
было? Взломал бы я шкаф или нет? А?
По совести?
Решили твердо, что с 1 января я возьму отпуск на один месяц
по болезни и к профессору в Москву. Опять я дам подписку, и месяц я
буду страдать у него в лечебнице нечеловеческой мукой.
Итак: горка. Ледяная и бесконечная, как та, с которой в детстве сказочного Кая уносили сани. Последний мой полет
по этой горке, и я знаю, что ждет меня внизу. Ах, Анна, большое горе у тебя
будет вскоре, если ты любила меня…
Я решил так. Обращусь к Бомгарду. Почему именно к нему? Потому, что он не психиатр, потому, что молод и товарищ
по университету. Он здоров, силен, но мягок, если я прав. помню его.
Быть может, он над… я в нем найду участливость. Он что-нибудь придумает. Пусть отвезет меня в Москву. Я не могу к нему ехать. Отпуск я получил уже. Лежу. В больницу не хожу.
По зрелому размышлению Бомгард не нужен мне и не нужен никто. Позорно
было бы хоть минуту длить свою жизнь. Такую — нет, нельзя. Лекарство у меня под рукой. Как я раньше не догадался?
На рассвете 14 февраля 1918 года в далеком маленьком городке я прочитал эти записи Сергея Полякова. И здесь они полностью, без всяких каких бы то ни
было изменений. Я не психиатр, с уверенностью не могу сказать, поучительны ли они, нужны ли? По-моему, нужны.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили
по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки
по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело
будет сделано.
Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов
была выброшена вовсе из разговора и потому весьма часто
было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые
были гораздо пожестче упомянутых.