Неточные совпадения
— Доктор Поляков! — раздалось мне вслед. Я обернулся, держась за ручку двери. — Вот что, — заговорил он, — одумайтесь. Поймите, что вы все равно попадете в психиатрическую лечебницу, ну, немножко попозже… И притом попадете в гораздо более
плохом состоянии. Я с вами считался все-таки
как с врачом. А тогда вы придете уже в состоянии полного душевного развала. Вам, голубчик, в сущности, и практиковать
нельзя, и, пожалуй, преступно не предупредить ваше место службы.
Домна Пантелевна. Так вот не уйду же. Ишь ты… Сама разобидит мать
как нельзя хуже, да еще разные свои претензии представляет… «Умные разговоры». Не глупее я тебя с студентом-то с твоим, с лохматым.
— Авенир! — крикнула, приподнявшись и стараясь говорить как можно строже, Платонида Андревна. — Что ты, негодный ты парень, очень хочешь, чтоб я тебя изругала? Так я тебя, поганого мальчишку, сейчас вот
как нельзя хуже отделаю.
Более важного в доносе ничего не указывалось, но князь никогда не давал себе труда различать важное от неважного. Ему главное было, чтобы имелся предлог «пошуметь». Это был в его время такой служебный термин. О начальниках, которых особенно хотели похвалить, всегда говорили: «Охотник пошуметь. Если к чему привяжется, и зашумит и изругает
как нельзя хуже, а неприятности не сделает. Все одним шумом кончал».
Неточные совпадения
— Нет, у кого хочешь спроси, — решительно отвечал Константин Левин, — грамотный,
как работник, гораздо
хуже. И дорог починить
нельзя; а мосты
как поставят, так и украдут.
Положение нерешительности, неясности было все то же,
как и дома; еще
хуже, потому что
нельзя было ничего предпринять,
нельзя было увидать Вронского, а надо было оставаться здесь, в чуждом и столь противоположном ее настроению обществе; но она была в туалете, который, она знала, шел к ней; она была не одна, вокруг была эта привычная торжественная обстановка праздности, и ей было легче, чем дома; она не должна была придумывать, что ей делать.
Я не тотчас ему ответил: до того поразила меня его наружность. Вообразите себе карлика лет пятидесяти с маленьким, смуглым и сморщенным лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и курчавыми, густыми черными волосами, которые,
как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной его головке. Все тело его было чрезвычайно тщедушно и
худо, и решительно
нельзя передать словами, до чего был необыкновенен и странен его взгляд.
«Слава Богу, если еще есть поварня! — говорил отец Никита, — а то и не бывает…» — «
Как же тогда?» — «Тогда ночуем на снегу». — «Но не в сорок градусов, надеюсь». — «И в сорок ночуем: куда ж деться?» — «
Как же так? ведь, говорят, при 40˚ дышать
нельзя…» — «Трудно, грудь режет немного, да дышим. Мы разводим огонь, и притом в снегу тепло. Мороз ничего, — прибавил он, — мы привыкли, да и хорошо закутаны. А вот гораздо
хуже, когда застанет пурга…»
Вон и все наши приятели: Бабa-Городзаймон например, его узнать
нельзя: он, из почтения, даже
похудел немного. Чиновники сидели, едва смея дохнуть, и так ровно,
как будто во фронте. Напрасно я хочу поздороваться с кем-нибудь глазами: ни Самбро, ни Ойе-Саброски, ни переводчики не показывают вида, что замечают нас.