Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края до верху разорвал юбку и сразу ее обнажил.
Я глянул, и то, что увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань, красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали белые раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись набок.
Я усердно тру щеткой руки, искоса взглядываю на нее: не смеется ли? Но на лице у нее искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно радости.
Я гляжу на кровавый и белый беспорядок кругом, на красную воду в тазу и чувствую себя победителем. Но в глубине где-то шевелится червяк сомнения.
Неточные совпадения
Человеку, кроме огня, нужно еще освоиться. Петух был давно
мною съеден, сенник для
меня набит Егорычем, покрыт простыней, горела лампа в кабинете в моей резиденции.
Я сидел и, как зачарованный,
глядел на третье достижение легендарного Леопольда: шкаф был битком набит книгами. Одних руководств по хирургии на русском и немецком языках
я насчитал бегло около тридцати томов. А терапия! Накожные чудные атласы!
Тут
я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел
я чуть заметную редкую волну. Она прошла… потом была пауза, во время которой
я успел
глянуть на синеющие крылья носа и белые губы… Хотел уже сказать: конец… по счастью, удержался… Опять прошла ниточкой волна.
Я бросил Додерляйна и опустился в кресло, силясь привести в порядок разбегающиеся мысли… Потом
глянул на часы. Черт! Оказывается,
я уже двенадцать минут дома. А там ждут.
Вечера здесь необыкновенно длинны, лампа под синим абажуром отражалась в черном окне, и
я мечтал,
глядя на пятно, светящееся на левой руке от
меня.
— Что ж, значит, помрет она? —
глядя на
меня, как
мне показалось, с черной яростью, спросила мать.
— Убьет, — повторила бабка,
глядя на
меня в ужасе.
Я подумал, что она смеется надо
мной, и мрачно, исподлобья
глянул на нее. Потом распахнулись двери, повеяло свежестью. Лидку вынесли в простыне, и сразу же в дверях показалась мать. Глаза у нее были как у дикого зверя. Она спросила у
меня...
«
Мне в жизни не везет», — тоскливо подумал
я,
глядя на жаркие дрова в печке.
— Голубчик мой… доктор… скорее… умирает она.
Я убийца. — Он
глянул куда-то вбок, сурово и черно раскрыл глаза, кому-то сказал: — Убийца
я, вот что.
—
Я решительно не постигаю, — заговорил
я возбужденно и
глядя на тучу искр, взметнувшихся под кочергой, — что эта баба сделала с белладонной. Ведь это же кошмар!
Я взял у нее из рук флакон,
глянул на этикетку, и в глазах у
меня позеленело. На этикетке было написано размашистым почерком Демьяна Лукича: «Tinct. Belladonn…» и т. д. «16 декабря 1917 года».
Я, угасая,
глядел на желтое мертвое тельце и на восковую мать, лежавшую недвижно, в забытьи от хлороформа.
— Никакого глаза у него нету, — категорически ответил
я, — ты
гляди, где ж ему быть. У твоего младенца странная опухоль…
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей,
я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними в бедную жизнь их.
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго
я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Я, знаете, труслив-с, поехал намедни к Б—ну, — каждого больного minimum по получасу осматривает; так даже рассмеялся, на
меня глядя: и стукал, и слушал, — вам, говорит, между прочим, табак не годится; легкие расширены.
Неточные совпадения
И ныне музу
я впервые // На светский раут привожу; // На прелести ее степные // С ревнивой робостью
гляжу. // Сквозь тесный ряд аристократов, // Военных франтов, дипломатов // И гордых дам она скользит; // Вот села тихо и
глядит, // Любуясь шумной теснотою, // Мельканьем платьев и речей, // Явленьем медленным гостей // Перед хозяйкой молодою, // И темной рамою мужчин // Вкруг дам, как около картин.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль?
я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она
глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья //
Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем
я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый
я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, //
Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! //
Я молод, жизнь во
мне крепка; // Чего
мне ждать? тоска, тоска!..
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… //
Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, — говорит, — скажи ж ты
мне, // Кого ты видела во сне?»
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи
мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина
глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю
я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».