— Хи, — сказал старичок, — здорово. Куда ни придешь, вы, господин Колобков. Ну, и хват же вы. Да что там, целуй не целуй, не выцелуете командировку. Мне, старичку, дали, мне и ехать. Вот что-с.
— Из рук старичка подъемные крохи желаете выдрать, господин Колобков? Что ж… — Старичок затрясся и зарыдал, уронил портфель. — Берите, кушайте. Пущай беспартийный, сочувствующий старичок с голоду помирает… Пущай, мол. Туда ему и дорога, старой собаке. Ну, только помните, господин Колобков, — голос старичка стал пророчески грозным и налился колоколами, — не пойдут они вам впрок, денежки эти сатанинские. Колом в горле они у вас станут, — и старичок разлился в буйных рыданиях.
На краю деревни, где холмы нежно спускались к лесам, пожилая женщина в белоснежном переднике и с подвязанными платком совсем седыми волосами, вытащила из печи свежего, румяного колобка.
Неподалёку над водой повисло облако с ровным нижним краем, оно напоминало рисовый колобок из тех, что подают у нас в синтоистских святилищах.
На краю деревни, где холмы нежно спускались к лесам, пожилая женщина в белоснежном переднике и с подвязанными платком совсем седыми волосами, вытащила из печи свежего, румяного колобка.
Его можно и бросать, и катать, он может стать кукольным арбузом или сказочным колобком.