Элиодор — только первая ступень его испытаний, первая"зацепка", как назвал Щелоков в
том разговоре, где он — и как раскольник, и вообще — был безусловно прав.
Неточные совпадения
— Нет, такая уж была формула:"человек — червяк"! И никаких других
разговоров. Так и теперь. Я не говорю про всех. Не похаю и
того, что стали в самую суть вдумываться, доходить до корня в социальных вопросах, не повторяют прежних слащавых фраз… — Насчет чего? — остановил Заплатин, жадно слушавший. — Насчет народа и деревни?
И все время он жалел, что нет с ним невесты. Как бы для нее все это было ново! Сколько
разговоров поднялось бы между ними, в антрактах и после спектакля, за самоваром, в
той комнатке, которую он уже присмотрел ей!
А кругом все гудели
разговоры. Все возбуждены. Но неужели никто в этой молодежи не испытал
того, через что он прошел сейчас?
Так его называет
тот же Элиодор, ухмыляясь, когда говорит с ним о его невесте; а это неизбежный
разговор, когда он бывает у Пятова.
Между ними выходили уже если не схватки,
то очень сильные
разговоры, почти сцены.
А
то начались бы непременно кисло-сладкие
разговоры — и все об одном и
том же.
Его сдерживало в
разговоре только
то, что он — бывший"однокурсник"ее жениха; но сегодня он уже несколько раз подходил к вопросу ее будущей свободы, как артистки, и если не на словах,
то глазами добавлял...
В этом
разговоре Надя руководилась верным инстинктом красивой женщины. Элиодор — все-таки тщеславный купчик. Это свойство в нем — самое главное. Она ему начинает сильно нравиться. И его будет все больше раззадоривать
то, что ей не трудно было"раскусить"его.
— Да так! Я давно, брат, наблюдаю вас. За все время, как я вращаюсь среди интеллигенции, я не помню ни одного горячего
разговора на эти
темы… у самой что ни на есть разрывной молодежи. А разве это фасон?..
Заплатин промолчал. У него внутри шла такая работа, что он не хотел вступать в
разговор с Пятовым до
той минуты, когда придет его черед.
— Я не обязан вам отчетом в своих намерениях. Отец ее мог бы мне задавать такие вопросы. Нынче не
те времена, милейший Заплатин. Мой приятель, товарищ по лицею, привез в деревню к невесте шафера и отлучился на одну неделю. А шафер прилетел к нему объявить, что оная девица желает иметь мужем его, а не первого жениха. И это в лучшем дворянском обществе… на глазах у родителя… Ergo, — выговорил Пятов таким же звуком, как и в
разговоре с немцем, когда он торговался из-за полкопейки на аршин миткаля.
Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуй; ее руки были холодны как лед, голова горела. Тут между нами начался один из
тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере.
Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей в глаза, как бы спрашивая о
том разговоре, который она имела с Вронским, но не спросила словами.
Нехлюдов не видал ее после
того разговора, в котором она извинялась за свою горячность, и он теперь ожидал ее найти такою же, как тогда.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий
разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться
разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж
тем // Разумный толк без пошлых
тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать и речь и взор, // Вести спокойный
разговор, // Глядеть на вас веселым взглядом!..
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За
то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто
разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Кто жил и мыслил,
тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал,
того тревожит // Призрак невозвратимых дней: //
Тому уж нет очарований, //
Того змия воспоминаний, //
Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть
разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.