Неточные совпадения
Сквозь кучку, где выделялся священник с большим наперсным крестом,
в шоколадной рясе и
дама с кожаным мешком, немного тугая на
ухо и бестолковая, ловко протискался, никого особенно не задев, лет под тридцать, не красавец, но заметной и своеобразной наружности: плотный, широкий
в плечах, повыше среднего роста, с перехватом
в талье длинного двухбортного сюртука, видимо вышедшего из мастерской француза.
Опять почувствовал себя Иван Алексеевич университетским. Съел он скромный рублевый обед
в"Эрмитаже", вина не пил, удовольствовался пивом. Машина играла, а у него
в ушах все еще слышались прения физической аудитории. Ничто не
дает такого чувства, как диспут, и здесь,
в Москве, особенно. Вот сегодня вечером он по крайней мере очутится
в воздухе идей, расшевелит свой мозг, вспомнит как следует, что и он ведь магистрант.
— Разве же есть где на земле необиженная душа? Меня столько обижали, что я уже устал обижаться. Что поделаешь, если люди не могут иначе? Обиды мешают дело делать, останавливаться около них — даром время терять. Такая жизнь! Я прежде, бывало, сердился на людей, а подумал, вижу — не стоит. Всякий боится, как бы сосед не ударил, ну и старается поскорее сам
в ухо дать. Такая жизнь, ненько моя!
Неточные совпадения
Чичиков, чинясь, проходил
в дверь боком, чтоб
дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно: хозяин бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей
в уху, а карасей —
в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки да раки.
Видал я на своём веку, // Что так же с правдой поступают. // Поколе совесть
в нас чиста, // То правда нам мила и правда нам свята, // Её и слушают, и принимают: // Но только стал кривить душей, // То правду
дале от
ушей. // И всякий, как дитя, чесать волос не хочет, // Когда их склочет.
И тут настала каторга // Корёжскому крестьянину — // До нитки разорил! // А драл… как сам Шалашников! // Да тот был прост; накинется // Со всей воинской силою, // Подумаешь: убьет! // А деньги сунь, отвалится, // Ни
дать ни взять раздувшийся //
В собачьем
ухе клещ. // У немца — хватка мертвая: // Пока не пустит по миру, // Не отойдя сосет!
«Хочешь?», «
давай ты» звучало
в моих
ушах и производило какое-то опьянение: я ничего и никого не видал, кроме Сонечки.
Он старался не развлекаться и не портить себе впечатления, глядя на махание руками белогалстучного капельмейстера, всегда так неприятно развлекающее музыкальное внимание, на
дам в шляпах, старательно для концерта завязавших себе
уши лентами, и на все эти лица, или ничем не занятые, или занятые самыми разнообразными интересами, но только не музыкой.