Неточные совпадения
Некоторых из нас рано стали учить и новым языкам; но не это завлекало, не о светских успехах мечтали мы, а о том, что будем сначала гимназисты, а потом студенты.Да! Мечтали, и это великое дело! Студент рисовался нам как высшая ступень для того, кто учится. Он и учится и «большой». У него шпага и треугольная шляпа. Вот почему целая
треть нашего класса решили сами, по четырнадцатому
году, продолжать учиться латыни, без всякого давления от начальства и от родных.
В Малом театре на представлении, сколько помню, «Женитьбы» совершенно неожиданно дядя заметил из кресел амфитеатра моего отца. С ним мы не видались больше четырех
лет. Он ездил также к выпуску сестры из института, и мы с дядей ждали его в Москву вместе с нею и теткой и ничего не знали, что они уже
третий день в Москве, в гостинице Шевалдышева, куда он меня и взял по приезде наших дам из Петербурга.
Но я все-таки не мог уйти совершенно от интересов и забот драматического писателя, у которого уже больше
года его первая пьеса"Однодворец"томилась в
Третьем отделении вместе с драмой"Ребенок".
Как я сказал выше, редактор"Библиотеки"взял роман по нескольким главам, и он начал печататься с января 1862
года. Первые две части тянулись весь этот
год. Я писал его по кускам в несколько глав, всю зиму и весну, до отъезда в Нижний и в деревню; продолжал работу и у себя на хуторе, продолжал ее опять и в Петербурге и довел до конца вторую часть. Но в январе 1863
года у меня еще не было почти ничего готово из
третьей книги — как я называл тогда части моего романа.
Думаю, что мои личные расходы (вызванные на одну
треть жизнью хозяина толстого журнала) едва ли превышали четыре, много пять тысяч в
год.
Когда сделалось ясно, в первой же
трети 1865
года, что нельзя дойти и до второй половины
года, я решился ликвидировать.
В 1873
году скончался мой отец. От него я получил в наследство имение, которое — опять по вине"Библиотеки" — продал. По крайней мере две
трети этого наследства пошли на уплату долгов, а остальное я по
годам выплачивал вплоть до 1886
года, когда наконец у меня не осталось ни единой копейки долгу, и с тех пор я не делал его ни на полушку.
Двадцать восемь
лет спустя, в
третье мое пребывание в Лондоне, он сделался еще грандиознее и красивее — с новыми набережными.
Его речи отличались своим громадным деловым содержанием и колоссальными размерами. Раз при мне он говорил около трех часов без перерыва, а был уже в те
годы"старцем"в полном смысле. Но его, также южные, стойкость и юркость делали из него неутомимейшего борца за буржуазную свободу во вкусе Июльской монархии. Убежденным республиканцем он, я думаю, никогда не был, даже тогда, когда сделался президентом
Третьей республики.
Тогдашнее студенчество, состоявшее почти сплошь из французов, более веселилось и"прожигало"жизнь, чем училось. Политикой оно занималось мало, и за несколько
лет моего житья в Париже я не видал ни одной сколько-нибудь серьезной студенческой манифестации. Оно и не было совсем сплочено между собою. Тот студенческий"Союз", который образовался при
Третьей республике, еще не существовал. Не было намека и на какие-нибудь"корпорации", вроде немецких.
Легкий флёрт в балетном мире — из первой
трети 60-х
годов — отошел уже в прошлое и ничего не оставил после себя. Личная жизнь в тесном смысле не сулила никаких отрадных переживаний.
Мои парижские переживания
летом 1871
года я положил на бумагу в ряде статей, которые приготовил позднее для"Отечественных записок"под заглавием"На развалинах Парижа". Первые две статьи содержали мои личные впечатления, а
третью — очерки истории Коммуны — редакция не решилась пустить"страха ради цензорска", и ее"рукопись"так и погибла в"портфеле"редакции.
То, над чем я за границей работал столько
лет, принимало форму целой книги. Только отчасти она состояла уже из напечатанных этюдов, но две
трети ее я написал — больше продиктовал — заново. Те лекции по мимике, которые я читал в Клубе художников, появились в каком-то журнальце, где печатание их не было доведено до конца, за прекращением его.
Он стал ездить на те конгрессы"Мира и свободы", которые собирались в конце 60-х
годов в Швейцарии. Первый состоялся в Женеве. Я на него не попал, но попал на второй и на
третий конгрессы, бывшие в Берне и в Базеле. Тогда-то я и познакомился с этим страшным упразднителем всей цивилизации по рецепту непримиримого анархизма.
Как я сейчас сказал, в это время меня не было в России. И в Париже (откуда я уехал после смерти Герцена в январе 1870
года) я не мог еще видеть Лаврова. Дальнейшее наше знакомство относится к тем
годам Третьей республики, когда Лавров уже занял в Париже как вожак одной из революционных групп видное место после того, как он издавал журналы и сделал всем характером своей пропаганды окончательно невозможным возвращение на родину.
Эта парижская эмиграция была только первая ласточка того наплыва русских нелегальных, какие наводнили Латинский квартал в
Третью республику, в особенности с конца 80-х
годов, а потом — после взрыва нашего революционного движения 1905
года.
Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания. Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в
третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.
Неточные совпадения
В тот
год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только в январе // На
третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в
третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была писавшая!» Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь
лет сохранявшимся в том же положении и на том же месте.
Хлыст я употребил, во все наши семь
лет, всего только два раза (если не считать еще одного
третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый раз — два месяца спустя после нашего брака, тотчас же по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай.
— Я ничего не подозреваю; я сказала вам вчера, что я чувствую, а что будет через
год — не знаю. Да разве после одного счастья бывает другое, потом
третье, такое же? — спрашивала она, глядя на него во все глаза. — Говорите, вы опытнее меня.
Обломов прослужил кое-как
года два; может быть, он дотянул бы и
третий, до получения чина, но особенный случай заставил его ранее покинуть службу.