Неточные совпадения
Бородкин врезался мне в память на долгие годы и
так восхищал меня обликом, тоном, мимикой и всей повадкой Васильева, что я в Дерпте, когда начал играть как любитель, создавал это лицо прямо по Васильеву. Это был единственный в своем
роде бытовой актер, способный на самое разнообразное творчество лиц из всяких слоев общества: и комик и почти трагик, если верить тем, кто его видал в ямщике Михаиле из драмы А.Потехина «Чужое добро впрок не идет».
Крестьяне-ополченцы справляли
род рекрутчины, и в два-три месяца их выучка была довольно-таки жалкая.
Довольно даже странно выходило, что в отпрыске дворянского
рода в самый разгар николаевских порядков и нравов на студенческой скамье и даже на гимназической оказалось
так мало склонности к"государственному пирогу",
так же мало, как и к военной карьере, то есть ровно никакой.
Никто из буршей не возмущался тем, что явившийся из Казани студент хочет изучать химию у Карла Шмидта; но если он желал быть сразу persona qrata, он, поступив"фуксом"в корпорацию, должен был проделывать их
род жизни, то есть пить и поить других, петь вакхические песни и предаваться болтовне, которая вся вертелась около
такого буршикозного прожигания жизни.
Его пьеса «Горькая судьбина», напечатанная уже в «Библиотеке для чтения» (и получившая Уваровскую премию вместе с «Грозой» Островского), захватила меня в своем
роде так же сильно, как когда-то «Банкрут» Островского.
И в Писемском вы видели нечто в
таком же
роде на почве личных и отчасти бытовых особенностей.
Остальные три труппы императорских театров стояли очень высоко, были каждая в своем
роде образцовыми: итальянская опера, балет и французский театр. Немецкий театр не имел и тогда особой привлекательности ни для светской, ни для"большой."публики; но все-таки стоял гораздо выше, чем десять и больше лет спустя.
И вот — в первый и в последний раз в моей жизни — я пошел на
такую процедуру: добывание лжесвидетельства — по благосклонному наущению попечителя округа. Больше мне никогда не приводилось выправлять никаких свидетельств
такого же
рода.
Когда впоследствии я читал о знакомстве Герцена с Чернышевским, который приехал в Лондон уже как представитель новой, революционной России, я сразу понял, почему Александру Ивановичу
так не понравился Николай Гаврилович. Его оттолкнули, помимо разницы в их «платформах», тон Чернышевского, особого
рода самоуверенность и нежелание ничего признавать, что он сам не считал умным, верным и необходимым для тогдашнего освободительного движения.
И как проповедь театрального нутра в половине 50-х годов нашла уже целую плеяду московских актеров,
так и суть"стасовщины"упала на благодарную почву. Петербургская академия и Московское училище стали выпускать художников-реалистов в разных
родах. Русская жизнь впервые нашла себе
таких талантливых изобразителей, как братья Маковские, Прянишников, Мясоедов, потом Репин и все его сверстники. И русская природа под кистью Шишкина, Волкова, Куинджи стала привлекать правдой и простотой настроений и приемов.
Таким полутолстовцем он и должен был кончить… и старцем восьмидесяти лет от
роду,
таким же неистовым, как и сорок лет перед тем.
В тогдашней литературе романов не было ни одной вещи в
таком точно
роде. Ее замысел я мог считать совершенно самобытным. Никому я не подражал. Теперь я бы не затруднился сознаться в этом. Не помню, чтобы прототип
такой"истории развития"молодого человека, ищущего высшей культуры, то есть"Ученические годы Вильгельма Мейстера"Гете, носился предо мною.
Так я сделался, довольно-таки экспромтом, двадцати шести лет от
роду, издателем-редактором толстого и старого журнала.
Тон у него был отрывистый, выговор с сильной картавостью на звуке"р". С бойким умом и находчивостью, он и в разговоре склонен был к полемике; но никаких грубых резкостей никогда себе не позволял. В нем все-таки чувствовалась известного
рода воспитанность. И со мной он всегда держался корректно, не позволял себе никакой фамильярности, даже и тогда — год спустя и больше, — когда фактическое заведование журналом, особенно по хозяйственной части, перешло в его руки.
Никто бы не поверил из тех, кто возмущался романом, что его
роды были
так тягостны.
Корреспонденции Берга были целые статьи, в нашем журнализме 60-х годов единственные в своем
роде. Содержание
такого сотрудника было не совсем по нашим средствам. Мы помещали его, пока было возможно. Да к тому же подавление восстания пошло быстро, и тогда политический интерес почти что утратился.
Возвращение в Париж, в тот же Латинский квартал (где знакомый Вырубову француз приготовил нам несколько номеров в отеле"Линкольн"), опять сразу окунуло меня в
такую жизнь, которая положительно сделалась для меня в своем
роде"купелью паки бытия".
Режим Наполеона III, одобрительно относясь к оперетке, не понимал, что она являлась"знамением времени". Этот сценический"persiflage"перешел и в прессу и через два года породил уже
такой ряд жестоких памфлетов, как"Фонарь"Рошфора и целый ряд других попыток в
таком же
роде.
На всех четырех-пяти лучших театрах Парижа (а всех их и тогда уже было более двух десятков) играли превосходные актеры и актрисы в разных
родах. Теперь все они — уже покойники. Но кто из моих сверстников еще помнит
таких артистов и артисток, как Лафон, старик Буффе, Арналь, Феликс, Жоффруа, Брассер, Леритье, Иасент, Фаргейль, Тьерре и целый десяток молодых актрис и актеров, тот подтвердит то, что тогда театральное дело стояло выше всего именно в Париже.
Но в тех условиях, в какие преподавание было поставлено в Консерватории, все-таки в Париже оно велось как нигде. Довольно было и того, что лучшие силы Comedie Francaise назначались из сосьетеров. И каждый из них представлял собою особый
род игры, особое амплуа; следовательно, достигалось разнообразие приемов, дикции и мимики.
Никто никогда, на моей памяти,
так не произносил монологов из мольеровского"Мизантропа". До сих пор я слышу его интонации, когда он начинал заключительный монолог Альцеста, где тот изливает свое негодование на весь
род людской:"Нет, она принадлежит всем, и я ненавижу всех людей!"и т. д.
Так были мной распределены и те мои знакомства, какие я намечал, когда добывал себе письма в Лондон в разные сферы. Но, кроме всякого
рода экскурсий, я хотел иметь досуги и для чтения, и для работы в Британском музее, библиотека которого оказала мне даже совершенно неожиданную для меня услугу как русскому писателю.
Но нигде, как в Лондоне, нельзя было получить
такой заряд всякого
рода запросов и итогов по всем «проклятым» задачам культурного человечества. Все здесь было ярче, грандиознее и фатальнее, чем в Париже и где-либо в Европе, — все вопросы государства, общества, социальной борьбы, умственного и творческого роста избранного меньшинства.
А тут еще вышло
так, что петербуржец (поляк
родом) д-р П-цкий, приезжавший в Лондон учиться у знаменитого тогда хирурга-специалиста по операциям каменной болезни, возвращался в Париж, и мы с ним условились переезжать Ла-Манш вместе.
В Пратере вы чувствуете всего ярче народную почву венской музыкальности, слушая его дешевых певцов и певиц и
такие же дешевые банды всякого
рода музыкантов.
Живя почти что на самом Итальянском бульваре, в Rue Lepelletier, я испытал особого
рода пресноту именно от бульваров. В первые дни и после венской привольной жизни было
так подмывательно очутиться опять на этой вечно живой артерии столицы мира. Но тогда весенние сезоны совсем не бывали
такие оживленные, как это начало входить в моду уже с 80-х годов. В мае, к концу его, сезон доживал и пробавлялся кое-чем для приезжих иностранцев, да и их не наезжало и на одну десятую столько, сколько теперь.
В Вене я во второй раз испытывал под конец тамошнего сезона то же чувство пресноты. Жизнь привольная, удовольствий всякого
рода много, везде оживленная публика, но нерва, который поддерживал бы в вас высший интерес, — нет, потому что нет настоящей политической жизни, потому что не было и своей оригинальной литературы, и
таких движений в интеллигенции и в рабочей массе, которые давали бы ноту столичной жизни.
И в отелях, и в ночных увеселительных местах вы находили еще большую вольность нравов, чем в Вене, особенно в отелях. Тогда еще было в обычае смотреть на женскую прислугу как на штат своего
рода одалисок.
Такую же распущенность нашел я в Пеште и в войну 1877 года, когда объезжал славянские страны.
Неточные совпадения
Разного
рода бывают потребности в сердцах как мужеского,
так и женского пола.
Теперь можно бы заключить, что после
таких бурь, испытаний, превратностей судьбы и жизненного горя он удалится с оставшимися кровными десятью тысячонками в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишка и там заклекнет [Заклекнуть — завянуть.] навеки в ситцевом халате у окна низенького домика, разбирая по воскресным дням драку мужиков, возникшую пред окнами, или для освежения пройдясь в курятник пощупать лично курицу, назначенную в суп, и проведет
таким образом нешумный, но в своем
роде тоже небесполезный век.
— Как же
так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку
таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице,
так что никак нельзя было узнать, какого
роду был Чичиков.
Есть
род людей, известных под именем: люди
так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то
такое длинное, чему и конца не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех
родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык.
Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.