Неточные совпадения
Все на том же
месте и
с тем же фасадом на Тверскую и проезд стояла гостиница «Париж». Ее выбрал дядя, не любивший франтить ни в чем и по-провинциальному экономный, но не скупой.
Нисколько не анекдот то, что Камбек, профессор римского права, коверкал русские слова, попадая на скандальные созвучия, а Фогель лекцию о неумышленных убийствах
с смехотворным акцентом неизменно начинал такой тирадой: „Ешели кдо-то фистрэляет на бупличном
месте з пулею и упьет трухаго“.
Этим путем я знакомился
с разными местностями России, попадал в захолустные углы и бойкие
места Нижегородской, Тамбовской, Рязанской губерний, а на восток от Нижнего до Казани по Волге зимой и на пароходах.
У кассы Большого театра какой-то пожилой господин, чиновничьего типа, предложил нам три
места в галерее пятого яруса. Это был абонент, промышляющий своими билетами. Он поднялся
с нами наверх и сдал нас капельдинеру. Взял он
с нас не больше восьмидесяти копеек за
место.
Немецкая печать лежала на всей городской культуре
с сильной примесью народного, то есть эстонского, элемента. Языки слышались на улицах и во всех публичных
местах, лавках, на рынке почти исключительно — немецкий и эстонский. В базарные дни наезжали эстонцы, распространяя запах своей махорки и особенной чухонской вони, которая бросилась мне в нос и когда я попал в первый раз на базарную площадь Ревеля, в 90-х годах.
Долго оставался в Дерпте и целый отряд корпуса топографов,
с училищем; была русская пробирная палатка, русская почта, разные другие присутственные
места; много колониальных лавок, содержимых нашими ярославцами; а на базар приезжали постоянно русские староверы, беспоповцы из деревни Черной.
Только
с половины мая приезжала в Дерпт плохая труппа из Ревеля и давала представления в балагане — в вакационное время, и то за чертой города, что делало
места вдвое дороже, потому что туда приходилось брать извозчика (Такой остракизм театра поддерживался и пиетизмом местного лютеранства).
Множество терминов я пустил впервые в русской печати, и мне некоторым подспорьем служили только учебники фармакологии, в том числе и перевод Эстерлена — того же доктора Хана — перевод
местами очень плохой,
с варварскими германизмами и
с уродливыми переделками терминов.
Я пришел получить гонорар за"Ребенка". Уже то, что пьесу эту поместили на первом
месте и в первой книжке, показывало, что журнал дорожит мною. И гонорар мне также прибавили за эту, по счету вторую вещь, которую я печатал, стало быть, всего в каких-нибудь три месяца,
с октября 1860 года.
Снеткову я уже видал и восхитился ею
с первого же раза. Это было проездом (в Дерпт или оттуда), в пьесе тогдашнего модного"злобиста"Львова"Предубеждение, или Не
место красит человека".
В труппе он занимал исключительное
место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей, был на «ты»
с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно, не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
Принесли диван, несколько стульев, стол — и расставили их посреди залы. Публика поместилась вокруг надзирательницы около тех
мест, где посадили нас
с Самариным. Некоторые воспитанницы уселись прямо на пол.
Прибавьте к этому музыкальный орган
с низковатым бархатным звуком, чудесную дикцию, самую красоту итальянского языка. Ристори пленяла, а в сильных
местах проявляла натиск, какого ни в ком из русских, немецких и французских актрис мы не видали.
По общей подготовке, по грамотности и высшему обучению сделал это Антон Рубинштейн; а по развитию своего оригинального стиля в музыкальной драме — те, кто вышел из"Кучки", и те, кто был воспитан на их идеалах, что не помешало, однако, таланту, как Чайковский, занять рядом
с ними такое видное и симпатичное
место.
Конечно, такая работа позднее меня самого бы не удовлетворяла. Так делалось по молодости и уверенности в своих силах. Не было достаточного спокойствия и постоянного досуга при той бойкой жизни, какую я вел в городе. В деревне я писал
с большим"проникновением", что, вероятно, и отражалось на некоторых
местах, где нужно было творческое настроение.
Из всех сотрудников он только и втянут был по доброй воле в эту"галеру", и другой бы на его
месте давным-давно ушел, тем более что у нас
с ним лично не было никаких затянувшихся счетов. Он не был мне ничего должен, и я ему также. Вся возня
с журналом в течение более полутора года не принесла ему никаких выгод, а, напротив, отняла много времени почти что даром.
Мы
с ним ладили все время, пока я лично занимался возней
с цензурой. Он многое пропускал, что у другого бы погибло. Но даже когда и отказывался что-либо подписать, то обращал вас к своему свояку, и я помню, что раз корректуру, отмеченную во многих
местах красным карандашом, сенатор подмахнул
с таким жестом, как будто он рисковал своей головой.
О своей связи
с молодым Урусовым и дальнейших наших приятельских отношениях (когда он сделался адвокатской знаменитостью) я уже говорил и в тех воспоминаниях, которые дал в сборнике, посвященном ему, и в других
местах.
Тогда-то он и был вынужден поступить на службу столоначальником в военное министерство и бился до назначения его в Варшаву профессором в главную школу, потом в университет, и получения
места редактора"Варшавского дневника"
с хорошим окладом и огромной казенной квартирой. Но это случилось уже к 70-му году.
Обошлись
с ним жестоко: сослали на
место его родины, то есть в Восточную Сибирь. Этот переезд убийственно подействовал на него.
О знакомстве в зиму 1861–1862 года
с Островским и наших дальнейших встречах я уже говорил и ничего особенно выдающегося добавить не имею. А то, что я помню из встреч наших в 70-х годах, я расскажу в других
местах.
Перспектива — для меня — была самая заманчивая. Во мне опять воскрес"научник", и сближение
с таким молодым сторонником научно-философской доктрины (которую я до того специально не изучал) было совершенно в моих нотах. Мы тут же сговорились: если я улажу свою поездку — ехать в одно время и даже поселиться в Париже в одном
месте. Так это и вышло в конце сентября 1865 года по русскому стилю.
И в самом деле, это был"верх канальства", но умного, по-своему очень стильного, смесь жаргонного говора
с полуциничными интонациями и своего рода искренностью во всех лирических
местах.
Имена таких актеров и актрис, как Ренье, Брессан, Делоне, сестры Броган, Виктория Лафонтен, принадлежат истории театра.
С ними ушли и та манера игры, тон, дикция, жестикуляция, какие уже нельзя (а может, и не нужно?) восстановлять. В тот же сезон (или одной зимой раньше) дебютировал и Коклен, любимый ученик Ренье, и сразу занял выдающееся
место. Я тогда уже видал его в такой роли, как Фигаро в"Женитьбе Фигаро", и в мольеровских типах.
Разумеется, их форма была устарелой даже и тогда, во второй половине 60-х годов; но в них надо было (да и теперь следует) различать две стороны: условный, подвинченный язык в героических
местах действия и бытовуюсторону — часто
с настоящими реальными чертами парижской жизни и
с удачными типами.
Ресторан Корещенко сделался
местом сбора русских. Тут можно было встретить всякий народ, начиная
с наших сановников (Валуева я видал на выставке в сопровождении своих сыновей-подростков) и вплоть до самых первобытных купцов из глухих приволжских городов.
Но можно уже получить довольно верное представление об этой второй столице мира, если считать законной претензию Парижа быть первой. И тогда же я сразу увидал, что по грандиозным размерам и такому же грандиозному движению Лондон занимал, конечно, первое
место, особенно рядом
с тогдашним Парижем — элегантным, привлекательным, центральным для материка Европы, но гораздо менее внушительным и обширным. А
с тех пор Лондон еще разросся до населения (
с пригородами) в семь миллионов жителей.
Я хотел остаться верным Латинскому кварталу, но взял себе меблированную квартирку из двух комнат в более тихом
месте, чем центр бульвара St.Michel, где я прожил
с января до отъезда в Лондон.
Женщин (имевших
с Третьей республики свободный вход всюду) тогда в Сорбонну не пускали. Зато в College de France они были «personae gratae». Им отводили в больших аудиториях все
места на эстраде, вокруг кафедры, куда мужчин ни под каким видом не пускали. Они могли сидеть и внизу, в аудитории, где им угодно.
— Могу оставить вам
место в июльской книжке и уделю вам двадцать
с лишком страниц.
Стоило только сравнить: тогдашний парижский студенческий бал"Бюллье"или даже"Ма-биль"
с самым элегантным увеселительным танцевальным
местом"Cremorn-Garden", рекламы которого занимали целые столбцы в самых больших газетах.
С нашими посольскими я не желал водиться после того, как секретарь посольства (впоследствии петербургский сановник) заявил мне, что он
с интеллигенцией Лондона совсем не водится и нигде, кроме официальных
мест и клуба
С.Джеме, не бывает.
В Баден попадал я впервые. Но много о нем слыхал и читал, как о самых бойких немецких водах
с рулеткой. Тогда таких рулеточных водных
мест в Германии существовало несколько: Баден-Баден, Висбаден, Гамбург, Эмс. О Монте-Карло тогда и речи еще не заходило. Та скала около Монако, где ныне вырос роскошный игрецкий городок, стояла в диком виде и, кроме горных коз, никем не была обитаема.
Но Баден, как тогдашний"парадиз"европейских вивёров, не восхитил меня. Насколько потом,
с 80-х годов, я привязался к этому милому
месту — вот уже более 25 раз провожу я в нем весну и часть лета, — настолько я тогда простился
с ним без всякого сожаления. И в фельетоне"Голоса", где я назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
Виллу Тургенева я довольно легко нашел на той Fremers-bergstrasse, которая
с тех годов вся обстроилась. Тогда это казалось еще"урочищем", довольно отдаленным от центра.
Место для виллы Тургенев выбрал в ближайшем соседстве
с семейством Виардо, между двумя подъемами в гору, фасадом на Fremersbergstrasse, а сзади сад спускается к той дороге, что ведет к швейцарской ферме, где и тогда уже был"Molkenkur"(лечение молочной сывороткой)
с рестораном в лесу.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне: и заседаниями рейхсрата (не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и разговорами во всех публичных
местах, и знаменитостями в разных сферах, начиная
с"братьев славян",
с которыми ведь тоже приходилось объясняться на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз в Праге — в первый раз я был там также, и я, перед возвращением в Париж, поехал на эти празднества и писал о них в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его не видал
с Петербурга,
с 1865 года. Он уже успел тем временем опять"всплыть"и получить
место профессора русской литературы в Варшавском университете.
Если б он или кто другой на его
месте обошелся со мною невнимательно или некрасиво, это не помешало бы мне оценить его
с полной правдивостью.
Вышло так, что в течение этих долгих лет — в общем,
с лишком сорока лет! — я ни разу не задавался какой-нибудь программой изучения Испании на
месте, хотя, ознакомившись
с языком, стал читать многое в подлиннике, что прежде было мне доступно лишь в переводах, начиная
с"Дон-Кихота".
Я взял
место наверху,
с кучером. Верх этот был покрыт в виде огромной фуры, и там лежали чемоданы. И я туда удалялся в ночевку, когда привык к тем жутким ощущениям, какие давала вам быстрая езда на шести мулах гусем и головокружительные вольты мулов на крутых поворотах.
Но перед новым переездом в континентальную"столицу мира"я столкнулся
с русской молодежью в двух
местах в Швейцарии.
"Вестника Европы"я давно не читал, ни в Париже, ни в других
местах.
С редакцией я не имел еще тогда никаких личных сношений и только в конце 1873 года сделался его сотрудником на целые десятки лет.
В тех маскарадах, где мы встречались,
с ней почти всегда ходил высокий, франтоватый блондин,
с которым и я должен был заводить разговор. Это был поляк П., сын эмигранта, воспитывавшийся в Париже, учитель французского языка и литературы в одном из венских средних заведений. Он читал в ту зиму и публичные лекции, и на одну из них я попал: читал по писаному, прилично,
с хорошим французским акцентом, но по содержанию — общие
места.
Тут мы
с ним и простились. В"Солидных добродетелях"и он и"Гамлет — Кёлликер"послужили мне моделями двух фигур в тех
местах романа, где действие переносится в Вену.
С Б. мы столкнулись как-то в России (скорее в Москве, чем в Петербурге), когда он уже устроился заново в Казани и занял довольно видное общественное положение, а я и тогда оставался только писателем без всякого
места и звания, о котором никогда и не заботился на протяжении всей моей трудовой жизни.
У меня до сих пор памятно то утро, когда я,
с трудом захватив
место в почтовой карете (все разом бросились вон), — сидел рядом
с постильоном, стариком
с плохо выбритой бородой, и тот все повторял своим баварским произношением...
И вот тут, на
местах немецкого захвата, начиная
с Страсбура после его взятия, я впервые столкнулся
с редакцией той газеты, которая упросила меня ехать корреспондентом."Санкт-Петербургские ведомости"сначала держались нейтрально, но немецкие победы изменили их настроение, и Корш позволил своему фельетонисту Суворину начать со мною полемику, заподозрив точность и беспристрастие моих сообщений.
Скабичевского я видал редко, и хотя он в глазах публики занял уже
место присяжного литературного критика"Отечественных записок", в журнале он не играл никакой заметной роли, и рядом
с ним Михайловский уже выдвинулся как"восходящая звезда"русского философского свободомыслия и революционного духа. Молодежь уже намечала его и тогда в свои вожаки.
Но мое постоянное сотрудничество не пошло дальше конца Великого поста. Никого я в газете не стеснял, не отнимал ни у кого
места, не был особенно дорогим сотрудником. Мои четверговые фельетоны, сколько я мог сам заметить, читались
с большим интересом, и мне случалось выслушивать от читателей их очень лестные отзывы. Но нервный Валентин Федорович ни
с того ни
с сего отказал мне в работе и даже ничего не предложил мне в замену.
Умер тогда режиссер Воронов, и Краевский написал мне, что начальник репертуара Федоров (он еще тогда здравствовал) предложил мне
место с 3000 рублей оклада и бенефисом, как полагалось тогда по штату.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. // На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?