Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не
у всех моих товарищей, то голова
работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
Чисто камеральных профессоров на первом курсе значилось всего двое: ботаник и химик. Ботаник Пель, по специальности агроном, всего только с кандидатским дипломом, оказался жалким лектором, и мы стали ходить к нему по очереди, чтобы аудитория совсем не пустовала. Химик А.М.Бутлеров, тогда еще очень молодой, речистый, живой, сразу делал свой предмет интересным, и на второй год я стал
у него
работать в лаборатории.
Случаев действительно возмущающего поведения, даже со стороны инспектора, я не помню. Профессора обращались с нами вежливо, а некоторые даже особенно ласково, как, например, тогдашний любимец Киттары, профессор-технолог,
у которого все почти камералисты
работали в лаборатории, выбирая темы для своих кандидатских диссертаций.
В этом я не ошибся. Учиться можно было вовсю,
работать в лаборатории, посещать всевозможные курсы, быть
у источника немецкой науки, жить дешево и тихо.
К современным"злобам дня"он был равнодушен так же, как и его приятели, бурсаки"Рутении". Но случилось так, что именно наше литературное возрождение во второй половине 50-х годов подало повод к тому, что
у нас явилась новая потребность еще чаще видеться и
работать вместе.
Но Телепнева нельзя отождествлять с автором.
У меня не было его романической истории в гимназии, ни романа с казанской барыней, и только дерптская влюбленность в молодую девушку дана жизнью. Все остальное создано моим воображением, не говоря уже о том, что я, студентом, не был богатым человеком, а жил на весьма скромное содержание и с 1856 года стал уже
зарабатывать научными переводами.
Одно могу утверждать: денежные расчеты ни малейшим образом не входили в это.
У меня было состояние, на которое я прожил бы безбедно, особенно с прибавкой того, что я начал уже
зарабатывать. Но я, конечно, не думал, что журнал поведет к потере всего, что
у меня было как
у землевладельца.
Он много перед тем вращался в петербургском журнализме,
работал и в газетах, вхож был во всякие кружки. Тогдашний нигилизм и разные курьезы, вроде опытов коммунистических общежитий, он знал не по рассказам. И отношение его было шутливое, но не особенно злобное. Никаких выходок недопустимого
у меня обскурантизма и полицейской благонамеренности он не позволял себе.
Он
работал уже в то время
у Корша, исполнял секретарские обязанности и вырабатывал из себя того радикального «Незнакомца», который позднее приводил в восхищение тогдашнюю оппозиционную публику.
Когда мои денежные тиски по журналу стали лишать меня возможности
работать — как беллетриста, я на шесть недель зимой в конце 1863 года уехал в Нижний и гостил там
у сестры моей.
У Наке всегда можно было найти гостей. И я удивлялся — как он мог
работать: не только писать научные статьи, но и производить даже какие-то химические опыты.
У Герцена собирались по средам в довольно обширном салоне их меблированной квартиры. Только эту комнату я и помню, кроме передней. В спальню А.И. (где он и
работал и умер) я не заходил, так же как на женскую половину. Званых обедов или завтраков что-то не помню. Раза два Герцен приглашал обедать в рестораны.
Меня сильнее, чем год и два перед тем, потянуло на родину, хотя я и знал, что там мне предстоит еще усиленнее хлопотать о том, чтобы придать моим долговым делам более быстрый темп, а стало быть, и вдвое больше
работать. Но я уже был сотрудником"Отечественных записок", состоял корреспондентом
у Корша, с которым на письмах остался в корректных отношениях, и в"Голосе"Краевского. Стало быть,
у меня было больше шансов увеличить и свои заработки.
В литературном мире
у меня было когда-то много знакомого народа, но ни одного настоящего друга или школьного товарища. Из бывших сотрудников"Библиотеки"Лесков очутился в числе кредиторов журнала, Воскобойников
работал в"Московских ведомостях"
у Каткова, Эдельсон умер, бывший
у меня секретарем товарищ мой Венский практиковал в провинции как врач после довершения своей подготовки на курсах для врачей и получения докторской степени.
Но с 1873 года, когда я стал
работать в"Вестнике Европы"
у М.М.Стасюлевича, это было уже невозможно.
Из той же полосы моей писательской жизни, немного позднее (когда я уже стал издателем-редактором «Библиотеки для чтения»), всплывает в моей памяти фигура юного сотрудника, который исключительно
работал тогда
у меня как переводчик.
— Мне рассказала Китаева, а не он, он — отказался, — голова болит. Но дело не в этом. Я думаю — так: вам нужно вступить в историю, основание: Михаил
работает у вас, вы — адвокат, вы приглашаете к себе двух-трех членов этого кружка и объясняете им, прохвостам, социальное и физиологическое значение их дурацких забав. Так! Я — не могу этого сделать, недостаточно авторитетен для них, и у меня — надзор полиции; если они придут ко мне — это может скомпрометировать их. Вообще я не принимаю молодежь у себя.
Вера Павловна не сказала своим трем первым швеям ровно ничего, кроме того, что даст им плату несколько, немного побольше той, какую швеи получают в магазинах; дело не представляло ничего особенного; швеи видели, что Вера Павловна женщина не пустая, не легкомысленная, потому без всяких недоумений приняли ее предложение
работать у ней: не над чем было недоумевать, что небогатая дама хочет завести швейную.
Неточные совпадения
— Филипп на Благовещенье // Ушел, а на Казанскую // Я сына родила. // Как писаный был Демушка! // Краса взята
у солнышка, //
У снегу белизна, //
У маку губы алые, // Бровь черная
у соболя, //
У соболя сибирского, //
У сокола глаза! // Весь гнев с души красавец мой // Согнал улыбкой ангельской, // Как солнышко весеннее // Сгоняет снег с полей… // Не стала я тревожиться, // Что ни велят —
работаю, // Как ни бранят — молчу.
«Давно мы не
работали, // Давайте — покосим!» // Семь баб им косы отдали. // Проснулась, разгорелася // Привычка позабытая // К труду! Как зубы с голоду, //
Работает у каждого // Проворная рука. // Валят траву высокую, // Под песню, незнакомую // Вахлацкой стороне; // Под песню, что навеяна // Метелями и вьюгами // Родимых деревень: // Заплатова, Дырявина, // Разутова, Знобишина, // Горелова, Неелова — // Неурожайка тож…
Я
работаю, // А Дема, словно яблочко // В вершине старой яблони, //
У деда на плече // Сидит румяный, свеженький…
Основные начала ее учения были те же, что
у Парамоши и Яшеньки, то есть, что
работать не следует, а следует созерцать."
— Чего жалеть?
У старика внуков и так много. Только забота. Ни тебе
работать, ни что. Только связа одна.