Под этим заглавием «Итоги писателя» я набросал уже в начале 90-х годов, в Ницце, и дополнил в
прошлом году, как бы род моей авторской, исповеди. Я не назначал ее для печати; но двум-трем моим собратам, писавшим обо мне, давал читать.
Я стал подумывать, куда бы поехать на лето с таким же интересом, как в
прошлом году. На море было еще рано, да и на купаньях я увидал бы опять тот же жуирный Париж.
Неточные совпадения
Николай Иванович никогда не был блестящим лектором и злоупотреблял даже цитатами из летописей — и вообще более читал, чем говорил. Но его очень любили. С его именем соединен был некоторый ореол его
прошлого, тех мытарств, чрез какие он прошел со студенческих своих
годов.
Впервые узнал я, что Александр Васильевич уже до 30-х
годов прошлого века кончил курс по математическому факультету (тогда учились не четыре, а три
года), поехал в Берлин и сделался там правоверным гегельянцем.
Из иностранцев самой крупной личностью был Кине. Но я не помню, чтобы он произвел сенсацию какой-нибудь речью. Он больше вызывал в толпе интерес своим
прошлым как один из самых видных эмигрантов — врагов Бонапартова режима. Он был несомненный республиканец 1848
года, человек идей XVIII века, но гораздо больше демократ, чем сторонник социалистической доктрины.
Если жизнь отводила меня от поездки в Испанию в течение следующих двух десятилетий (после 1869
года), то есть до 90-х
годов прошлого столетия, то в последние десять
лет я, конечно, нашел бы фактическую возможность ехать туда в любое время
года и пожить там подольше.
Варшава сделалась для меня приятной станцией за границу и обратно. И там же еще жили мои приятели, связанные с моим недавним
прошлым, и мой новый приятель И.И.Иванюков, еще не покидавший Варшавы до перехода в Москву и войны 1877
года, где ему пришлось играть роль одного из реформаторов освобожденной Болгарии.
Легкий флёрт в балетном мире — из первой трети 60-х
годов — отошел уже в
прошлое и ничего не оставил после себя. Личная жизнь в тесном смысле не сулила никаких отрадных переживаний.
У него тогда (то есть к
году его процесса) было уже
прошлое как у писателя, и довольно большое.
В конце
прошлого, 1916
года я задумал и кончил этюд:"Толстой как вероучитель", где я даю мою объективную и, смею думать, беспристрастную оценку его натуры, мировоззрения и всего его credo с точки зрения научно-философского анализа и синтеза.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги
прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
— Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят, — сказала хозяйка, — да беда, времена плохи, вот и
прошлый год был такой неурожай, что Боже храни.
— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком — был
прошлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно, здесь к этому привыкли.
— Месяца и года нет, — сказал он, — должно быть, письмо валялось у старосты с
прошлого года; тут и Иванов день, и засуха! Когда опомнился!
Неточные совпадения
Ну, бог тебя суди; // Уж, точно, стал не тот в короткое ты время; // Не в
прошлом ли
году, в конце, // В полку тебя я знал? лишь утро: ногу в стремя // И носишься на борзом жеребце; // Осенний ветер дуй, хоть спереди, хоть с тыла.