Неточные совпадения
Мой товарищ по гимназии, впоследствии заслуженный
профессор Петербургского
университета В.А.Лебедев, поступил к нам
в четвертый класс и прямо стал слушать законоведение. Но он был дома превосходно приготовлен отцом, доктором, по латинскому языку и мог даже говорить на нем. Он всегда делал нам переводы с русского
в классы словесности или математики, иногда нескольким плохим латинистам зараз. И кончил он с золотой медалью.
Он был послан
в округ (как тогда делалось с лучшими ученическими сочинениями), и
профессор Булич написал рецензию, где мне сильно досталось, а два очерка из деревенской жизни — «Дурачок» и «Дурочка» ученика
В.Ешевского (брата покойного
профессора Московского
университета, которого я уже не застал
в гимназии) — сильно похвалил, находя
в них достоинства во вкусе тогдашних повестей Григоровича.
Но я не помню, чтобы из „занимательных“ (так тогда назывались их комнаты
в верхнем этаже) исходил какой-нибудь почин
в теперешнем смысле: протест или действие скопом, направленное против начальства,
профессоров или кого-нибудь вне
университета.
„Неофитом науки“ я почувствовал себя к переходу на второй курс самобытно, без всякого влияния кого-нибудь из старших товарищей или однокурсников. Самым дельным из них был мой школьный товарищ Лебедев, тот заслуженный
профессор Петербургского
университета, который обратился ко мне с очень милым и теплым письмом
в день празднования моего юбилея
в Союзе писателей, 29 октября 1900 года. Он там остроумно говорит, как я, начав свое писательство еще
в гимназии, изменил беллетристике, увлекшись ретортами и колбами.
Перед принятием меня
в студенты Дерптского
университета возник было вопрос: не понадобится ли сдавать дополнительный экзамен из греческого? Тогда его требовали от окончивших курс
в остзейских гимназиях. Перед нашим поступлением будущий товарищ мой Л-ский (впоследствии
профессор в Киеве), перейдя из Киевского
университета на-медицинский факультет, должен был сдать экзамен по-гречески. То же требовалось и с натуралистов, но мы с 3-чем почему-то избегли этого.
— Да, папа, — остановил Писемского его старший сын Паша (впоследствии
профессор Московского
университета), — ты был сильно, выпивши, и Тургенев внес сам
в руках твои калоши. Ты их растерял на лестнице.
Поддерживал я знакомство и с Васильевским островом.
В университет я редко заглядывал, потому что никто меня из
профессоров особенно не привлекал: а время у меня было и без того нарасхват. Явился я к декану, Горлову, попросить указаний для моего экзамена, и его маленькая, курьезная фигурка
в халате оставила во мне скорее комическое впечатление.
Отправились мы
в университет первого сентября. Мой коллега Калинин слушал всех
профессоров, у кого ему предстояло экзаменоваться; а я почти что никого, и большинство их даже не знал
в лицо, и как раз тех, кто должен был экзаменовать нас из главных предметов.
Я по необходимости забежал вперед. За это время
университет успел перебраться отчасти
в залы Думы, где открылись публичные лекции самых популярных
профессоров.
Закрытие
университета подняло сочувствие к нему всего города. На Невском
в залах Думы открылись целые курсы с самыми популярными
профессорами. Начались, тогда еще совсем внове, и литературные вечера
в публичных залах.
В зале Пассажа, где и раньше уже состоялся знаменитый диспут Погодина с Костомаровым, читались лекции; а потом пошло увлечение любительскими спектаклями,
в которых и я принимал участие.
Тогда-то он и был вынужден поступить на службу столоначальником
в военное министерство и бился до назначения его
в Варшаву
профессором в главную школу, потом
в университет, и получения места редактора"Варшавского дневника"с хорошим окладом и огромной казенной квартирой. Но это случилось уже к 70-му году.
О нем как о
профессоре Михайловской артиллерийской академии мне много рассказывал и мой сожитель по квартире (до моего редакторства) граф П.А.Гейден, тогда еще слушатель Петербургского
университета, после того как он из Пажеского корпуса поступил
в Артиллерийскую академию, где Лавров читал теоретическую механику.
Университет разом лишился своих лучших
профессоров еще
в 1861 году из-за столкновения с начальством: Кавелина, Костомарова, Спасовича, Утина, Пыпина, Стасюлевича; а
профессор П.Павлов попал
в ссылку за одно восклицание с эстрады:"Имеющие уши слышать — да слышат!"
А их были и тогда тысячи
в Латинском квартале. Они ходили на медицинские лекции,
в анатомический театр,
в кабинеты,
в клиники. Ходили — но далеко не все — на курсы юридического факультета. Но Сорбонна, то есть главное ядро парижского
Университета с целыми тремя факультетами, была предоставлена тем, кто из любопытства заглянет к тому или иному
профессору. И
в первый же мой сезон
в «Латинской стране» я, ознакомившись с тамошним бытом студенчества, больше уже не удивлялся.
В университет я заглядывал на некоторых
профессоров. Но студенчество (не так, как
в последние годы) держало себя тихо и, к чести тогдашних поколений, не срамило себя взрывами нетерпимого расового ненавистничества.
Университет и академические сферы совсем не проявляли себя
в общем ходе столичной жизни, гораздо меньше, чем
в Париже, чем даже
в Москве
в конце 60-х годов.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз
в Праге —
в первый раз я был там также, и я, перед возвращением
в Париж, поехал на эти празднества и писал о них
в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его не видал с Петербурга, с 1865 года. Он уже успел тем временем опять"всплыть"и получить место
профессора русской литературы
в Варшавском
университете.
Он для меня был еще незнакомая личность и по самой своей жизненной дороге: бывший кадет, армейский улан, потом гвардейский кирасир, пошедший
в вольные слушатели
университета, побывавший
в Америке, где работал простым увриером, потом кандидат, магистр политической экономии и университетский
профессор.
Меня лечил молодой
профессор терапии, ходил ко мне и мой товарищ по Дерпту Л-ский,
в то время уже доцент Киевского
университета.
Он не переставал быть легальным русским обывателем, который по доброй воле (после его удаления из состава
профессоров Московского
университета) предпочел жить за границей
в прекрасном климате и работать там на полной свободе.
Неточные совпадения
Отец Андрюши был агроном, технолог, учитель. У отца своего, фермера, он взял практические уроки
в агрономии, на саксонских фабриках изучил технологию, а
в ближайшем
университете, где было около сорока
профессоров, получил призвание к преподаванию того, что кое-как успели ему растолковать сорок мудрецов.
В день свадьбы Левин, по обычаю (на исполнении всех обычаев строго настаивали княгиня и Дарья Александровна), не видал своей невесты и обедал у себя
в гостинице со случайно собравшимися к нему тремя холостяками: Сергей Иванович, Катавасов, товарищ по
университету, теперь
профессор естественных наук, которого, встретив на улице, Левин затащил к себе, и Чириков, шафер, московский мировой судья, товарищ Левина по медвежьей охоте.
Левин
в этот свой приезд сошелся опять близко с бывшим товарищем по
университету,
профессором Катаваcовым, с которым он не видался со времени своей женитьбы.
— Помилуйте, там Бунзен! [Бунзен Роберт (1811–1899) — выдающийся немецкий ученый,
профессор химии
в Гейдельбергском
университете.]
—
В университете учатся немцы, поляки, евреи, а из русских только дети попов. Все остальные россияне не учатся, а увлекаются поэзией безотчетных поступков. И страдают внезапными припадками испанской гордости. Еще вчера парня тятенька за волосы драл, а сегодня парень считает небрежный ответ или косой взгляд
профессора поводом для дуэли. Конечно, столь задорное поведение можно счесть за необъяснимо быстрый рост личности, но я склонен думать иначе.