Неточные совпадения
Пушкин, отправляясь в Болдино (в моем, Лукояновском уезде), живал в Нижнем, но это
было еще до моего рождения. Дядя П.П.Григорьев любил передавать мне разговор Пушкина с тогдашней губернаторшей, Бутурлиной,
мужем которой, Михаилом Петровичем, меня всегда дразнили и пугали, когда он приезжал к нам с визитом. А дразнили тем, что я
был ребенком такой же «курносый», как и он.
Литературу в казанском монде представляла собою одна только М.Ф.Ростовская (по казанскому произношению Растовская), сестра Львова, автора „Боже, царя храни“, и другого генерала, бывшего тогда в Казани начальником жандармского округа. Вся ее известность основывалась на каких-то повестушках, которыми никто из нас не интересовался. По положению она
была только жена директора первой гимназии (где когда-то учился Державин); ее
муж принадлежал к „обществу“, да и по братьям она
была из петербургского света.
Михаил Мемнонов, по прозвищу Бушуев, сделался и для меня и для моих товарищей как бы членом нашей студенческой семьи. Ему самому
было бы горько покидать нас. Отцу моему он никогда не служил, в деревне ему
было делать нечего. В житейском обиходе мы его считали"
мужем совета"; а в дороге он тем паче окажется опытнее и практичнее всех нас.
То, в чем он тогда выступал, уже не давало ему повода пускать такие неистовые возгласы и жесты. Он состоял на амплуа немолодых
мужей (например, в драме Дьяченко"Жертва за жертву") и мог
быть даже весьма недурен в роли атамана"Свата Фаддеича"в пьесе Чаева.
Откупщик Голенищев, подаривший ему дом,
был в тогдашнем вкусе меценат, скучающий вивёр,
муж известной красавицы. Бурдин состоял при его особе, ездил с ним в Париж, читал ему, рассказывал анекдоты.
Мне лично всегда так ярко представлялась эта,
быть может, и выдуманная сцена, что я воспользовался ею впоследствии в моем романе"На суд", где фабула и психический анализ
мужа и жены не имеют, однако, ничего общего с этой московской историей.
Она и ее
муж, офицер Квадри (недавно умерший), страстно любили театр и готовы
были играть всегда, везде и какие угодно роли.
Когда в 1868 году он уже пристал к бакунинской"вере", около него
была всегда кучка русских барынь и барышень, из которых одна очень красивая, известная под именем"Сони"или"Соньки", — как потом оказалось, какая-то помещица, убежавшая от
мужа или что-то в этом роде.
Характерно и то, что Огарева, когда еще
была девицей Тучковой, начала восторженным преклонением перед личностью покойницы и через нее получила также и культ к ее
мужу.
Сколько я помню (могу и ошибаться), они с Герценом при посторонних не
были на"ты"или, во всяком случае, не держались обыкновенного тона между
мужем и женой, что
было бы даже гораздо более подходяще для них обоих как врагов всякого церковного или светского формализма.
Об Огареве я не слыхал у них разговоров как о члене семьи. Он жил тогда в Женеве как
муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы. Словом, они оба
были вполне свободны, могли бы развестись и жениться гражданским браком для того, чтобы усыновить Лизу. Формально у Лизы
было имя. Она значилась Огаревой, но никакого метрического свидетельства — в нашем русском смысле, потому что она ни в какой церкви крещена не
была.
Муж оказался очень печальной личностью, довел ее до бедноты (у нее
были свои средства), и она должна
была пойти в гувернантки в какое-то семейство в Англии.
Моя кузина С.Л.Баратынская, урожденная Боборыкина, с которой у нас оборвалась переписка из-за романа"Жертва вечерняя", тем временем умерла в чахотке. Ее
муж скоропостижно умер в вагоне, вернувшись из Москвы, и хотя в их браке не
было особенной нежности, но это так на нее подействовало, что она вдруг бросила светскую жизнь, заперлась дома, стала читать серьезные книжки и нажила скоротечный туберкулез.
Один только у меня остался старый друг — княгиня М.Н.Дондукова, мать той девушки, на которой я, еще студентом, мечтал жениться. Она давно уже
была замужем и мать девочки.
Муж ее жил долго и умер недавно — очень видным земским и думским деятелем. Он
был лет на пять — на шесть моложе меня.
Мы с ней очень скоро сошлись, но в пределах приятельства — не больше. И вдруг я получаю от господина Н-ны большое письмо, где он говорит, что Анна находится в недоумении — какие у меня намерения на ее счет? А у меня ровно никаких намерений не
было, и все это отзывалось матримониальным подходом плутоватого полячка и
было сделано им без ведома своей жены — чрезвычайно деликатной и корректной женщины. Я ей о письме ее
мужа ничего и не сообщил; и, сколько помню, дал ему понять, что я на такую удочку не пойду.
Тогда я с ним встречался в интеллигентных кружках Москвы. Скажу откровенно: он мне казался таким же неуравновешенным в своей психике; на кого-то и на что-то он сильнейшим образом нападал, — в этот раз уже не на Герцена, но с такими же приемами разноса и обличения. Говорили мне в Ницце, что виновницей его возвращения на родину
была жена, русская барыня, которая стала нестерпимо тосковать по России, где ее
муж и нашел себе дело по душе, но где он оставался все таким же вечным протестантом и обличителем.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.