Неточные совпадения
Русские
в Дерпте, вне студенческой сферы, держались, как всегда и везде — скорее разрозненно. И только
в последние два
года моего житья несколько семейств из светско-дворянского общества делали у себя приемы и сближались с немецкими"каксами". Об этом я поговорю особо, когда
перейду к итогам тех знакомств и впечатлений, через какие я прошел, как молодой человек, вне университета.
Я еще застал Зинина
в живых, когда я поселился
в Петербурге, и незадолго до его смерти встречал его. Его лаборатория
в академии
перешла к Бутлерову, и
в его академической квартире я бывал вплоть до смерти Александра — Михайловича уже
в 80-х
годах.
Его ближайший сверстник и соперник по месту, занимаемому
в труппе и
в симпатиях публики,
В.
В.Самойлов, как раз ко времени смерти Мартынова и к 60-м
годам окончательно
перешел на серьезный репертуар и стал"посягать"даже на создание таких лиц, как Шейлок и король Лир. А еще за четыре
года до того я, проезжая Петербургом (из Дерпта), видел его
в водевиле"Анютины глазки и барская спесь", где он играл роль русского"пейзана"
в тогдашнем вкусе и пел куплеты.
Поехал я из Нижнего
в тарантасе — из дедушкина добра. На второе
лето взял я старого толстого повара Михаилу. И тогда же вызвался пожить со мною
в деревне мой товарищ З-ч, тот, с которым мы
перешли из Казани
в Дерпт. Он тогда уже практиковал как врач
в Нижнем, но неудачно; вообще хандрил и не умел себе добыть более прочное положение. Сопровождал меня, разумеется, мой верный famulus Михаил Мемнонов, проделавший со мною все
годы моей университетской выучки.
От Краевского только что
перешли к
В.Ф.Коршу"Петербургские ведомости". С Коршем я познакомился у Писемского на чтении одной части"Взбаламученного моря", но
в редакцию не был вхож. Мое сотрудничество
в"Петербургских ведомостях"началось уже
в Париже,
в сезоне 1867–1868
года.
Наследство мое становилось мне скорее
в тягость. И тогда, то есть во всю вторую половину 1862
года, я еще не рассчитывал на доход с имения или от продажи земли с лесом для какого-нибудь литературного дела. Мысль о том, чтобы купить"Библиотеку", не приходила мне серьезно, хотя Писемский, задумавший уже
переходить в Москву
в"Русский вестник", приговаривал не раз...
Тон у него был отрывистый, выговор с сильной картавостью на звуке"р". С бойким умом и находчивостью, он и
в разговоре склонен был к полемике; но никаких грубых резкостей никогда себе не позволял.
В нем все-таки чувствовалась известного рода воспитанность. И со мной он всегда держался корректно, не позволял себе никакой фамильярности, даже и тогда —
год спустя и больше, — когда фактическое заведование журналом, особенно по хозяйственной части,
перешло в его руки.
Режим Наполеона III, одобрительно относясь к оперетке, не понимал, что она являлась"знамением времени". Этот сценический"persiflage"
перешел и
в прессу и через два
года породил уже такой ряд жестоких памфлетов, как"Фонарь"Рошфора и целый ряд других попыток
в таком же роде.
Сорбонна была настолько еще
в тисках старых традиций, что
в ней не было даже особой кафедры старого французского языка. И эту кафедру, заведенную опять-таки
в College de France, занимал ученый,
в те
годы уже знаменитый специалист Paulin Paris, отец Гастона, к которому
перешла потом кафедра отца. У него впоследствии учились многие наши филологи и лингвисты. Именами вообще College de France щеголял сравнительно с древней Сорбонной.
Привлекательной стороной Вены была и ее дешевизна, особенно при тогдашнем, очень хорошем русском денежном курсе. Очень легко было устроиться и недорого и удобно. Моим чичероне стал корреспондент"Голоса", впоследствии сделавшийся одним из главных сотрудников"Нового времени", тогда юный московский немчик. Он сильно перебивался и вскоре уехал
в Петербург, где из"Голоса"
перешел в"Петербургские ведомости", уже позднее, когда я вернулся
в Петербург
в январе 1871
года и продолжал писать у
В.Ф.Корша.
Позднее я бывал у него, когда он жил еще семейно с молодой женщиной, от которой имел детей. У него были журфиксы, куда собиралось много молодого народа, и хозяин за ужином поддерживал оживленную беседу. Он еще не приобрел тогда того слишком серьезного вида, каким отличался
в последние
годы своей жизни, что не мешало ему, как известно, любить жизнь и увлекатьея женщинами. К тому, что произошло для меня нежданно-негаданно
в наших отношениях, я
перейду дальше.
В Ницце
годами водил я знакомство с А.Л.Эльсницем, уроженцем Москвы, тамошним студентом, который из-за какой-то истории во время волнений скрылся за границу, стал учиться медицине
в Швейцарии и Франции, приобрел степень доктора и, уже женатый на русской и отцом семейства, устроился прочно
в Ницце, где к нему
перешла и практика доктора Якоби.
Неточные совпадения
Потребность любви вспыхнула
в нем живо, когда он
перешел за восемнадцать
лет.
Это был человек
лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности
в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала
в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась
в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность
переходила в позы всего тела, даже
в складки шлафрока.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца
переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб
в шкапах лежала по
годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют!
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые
годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она
перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его
в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
Воспитанный
в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев родины,
переходя в течение двадцати
лет из объятий
в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему
в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья
в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец.