Чернышевский и Герцен — это были продукты двух эпох, двух обществ, двух интеллигенций. И оценка Герцена Чернышевским была тем зарядом, которым зарядились
новые эмигранты и довели себя до тех беспощадных обличений, какими наградил их Герцен.
Неточные совпадения
Рошфора, попавшего также в вожаки Коммуны, тут не судили. Он был приговорен к ссылке в
Новую Каледонию, откуда и бежал впоследствии. Во время войны он перед тем, как попасть во временное правительство после переворота 4 сентября, жил как
эмигрант в Брюсселе, где я с ним тогда и познакомился, только теперь точно не могу сказать — в ту ли осень или несколько раньше.
Направляясь зимой (это было под
Новый год) на французскую Ривьеру, я навестил в Женеве и Лозанне несколько
эмигрантов, доживавших там свои дни.
Моим чичероне по тогдашнему Лондону (где я нашел много совсем
нового во всех сферах жизни) был г. Русанов, сотрудник тех журналов и газет, где и я сам постоянно писал, и как раз живший в Лондоне на положении
эмигранта.
Неточные совпадения
Новые знакомые приняли меня так, как принимают
эмигрантов и старых бойцов, людей, выходящих из тюрем, возвращающихся из плена или ссылки, с почетным снисхождением, с готовностью принять в свой союз, но с тем вместе не уступая ничего, а намекая на то, что они — сегодня, а мы — уже вчера, и требуя безусловного принятия «Феноменологии» и «Логики» Гегеля, и притом по их толкованию.
— Этого я не знаю!.. Вам самим лучше это знать! — подхватила Елена. — Во всяком случае, — продолжала она настойчиво, — я желаю вот чего: напишите вы господам
эмигрантам, что ежели они действительно нуждаются, так пусть напечатают в какой-нибудь честной, серьезной газете парижской о своих нуждах и назначат адрес, кому бы мы могли выдать
новую помощь; а вместе с тем они пояснили бы нам, что уже получили помощь и в каком именно размере, не упоминая, разумеется, при этом наших имен.
Елена между тем, после его посещения, сделалась еще более расстроенною: у ней теперь, со слов Миклакова о продолжающейся бедности польских
эмигрантов, явилось против Жуквича еще
новое подозрение, о котором ей страшно даже было подумать.
Польские
эмигранты осенью 1773 года признали благовременным поставить
новое затруднение Екатерине в лице подготовленной князем Карлом Радзивилом претендентки на русский престол.