Неточные совпадения
И все это дышало необычайной простотой и легкостью выполнения.
Ни малейшего усилия! Один взгляд, один звук — и зала смеется. Это у Садовского было в блистательном развитии и тогда уже в ролях Осипа и Подколесина. Такого героя «Женитьбы» никто позднее не создавал,
за исключением, быть может, Мартынова. Я говорю «быть может», потому
что в Подколесине сам никогда его не видал.
Но, к счастью, не вся же масса студенчества наполняла таким содержанием свои досуги. Пили много, и больше водку; буянили почти все, кто пил. Водились игрочишки и даже с „подмоченной“ репутацией по части обыгрывания своих партнеров. И общий „дух“ в деле вопросов чести был так слаб,
что я не помню
за два года
ни одного случая, чтобы кто-либо из таких студентов, считавшихся подозрительными по части карт или пользования женщинами в звании альфонсов, был потребован к товарищескому суду.
И
что же?
За всю мою выучку в корпорации и позднее, когда я видался с буршами, я никогда не слыхал
ни единого слова на эту тему, — такова была их отчужденность от всего того,
что уже назрело в России.
Все это в Дерпте было немыслимо. Если мои товарищи по"Рутении", а позднее по нашему вольному товарищескому кружку, грешили против целомудрия, то это считалось"приватным"делом, наружу не всплывало, так
что я
за все пять лет не знал, например,
ни у одного товарища
ни единой нелегальной связи, даже в самых приличных формах; а о женитьбе тогда никто и не помышлял,
ни у немцев,
ни у русских. Это просто показалось бы дико и смешно.
Если бы
за все пять лет забыть о том,
что там, к востоку, есть обширная родиной
что в ее центрах и даже в провинции началась работа общественного роста,
что оживились литература и пресса,
что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник, то вы не услыхали бы с кафедры
ни единого звука, говорившего о связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому,
что делается на немецком Западе и в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
Как бы"зачарованный"этим нежданным впечатлением, я нашел и в Малом театре то,
чего в Петербурге (
за исключением игры Васильева и Линской)
ни минуты не испытывал: совсем другое отношение и к автору, и к его пьесе, прекрасный бытовой тон, гораздо больше ладу и товарищеского настроения в самой труппе.
Как бы я строго теперь
ни относился сам к тому, как велось дело при моем издательстве, но я все-таки должен сказать,
что никаких не только безумных, но и вообще слишком широких трат
за все эти двадцать восемь месяцев не производилось.
Ни я и никто из моих постоянных сотрудников не могли, например, восхищаться теми идеалами, какие Чернышевский защищал в своем романе"
Что делать?", но
ни одной статьи, фельетона, заметки не появилось и у нас (особенно редакционных),
за которую бы следовало устыдиться.
Ниже я дам и свои итоги по этой части
за целых пять лет и вперед говорю,
что для тех городов, где я живал, они совсем не блистательны
ни в количественном,
ни в качественном смысле. А я ведь живал (и подолгу, до нескольких сезонов и годов) в таких центрах Европы, как Париж, Лондон, Берлин, Рим, Вена, Мадрид, не считая других крупных городов и центров западной науки.
Тогдашнее студенчество, состоявшее почти сплошь из французов, более веселилось и"прожигало"жизнь,
чем училось. Политикой оно занималось мало, и
за несколько лет моего житья в Париже я не видал
ни одной сколько-нибудь серьезной студенческой манифестации. Оно и не было совсем сплочено между собою. Тот студенческий"Союз", который образовался при Третьей республике, еще не существовал. Не было намека и на какие-нибудь"корпорации", вроде немецких.
Впоследствии, лет двадцать и больше спустя, я в одном интервью с ним какого-то журналиста узнал,
что Г.Спенсер из-за слабости глаз исключительно слушал чтение — и это продолжалось десятки лет. Какую же массу печатного матерьяла должен он был поглотить, чтобы построить свою философскую систему! Но этим исключительным чтением объяснил он тому интервьюеру,
что он читал только то,
что ему нужно для его работ. И оказалось в этой беседе, случившейся после смерти Ренана,
что он
ни одной строки Ренана не читал.
Но этому завтраку не суждено было состояться. Я получил от него записку о том,
что его кухарка"внезапно"заболела. Это мне напомнило впоследствии то,
что его приятель П.В.Анненков рассказывал про Тургенева из его петербургской молодой жизни. Я не хотел его тогда
ни в
чем подозревать и готов был принять болезнь кухарки
за чистую монету; но больше уже не счел удобным являться на виллу.
Как человек 60-х годов и как молодой писатель, переживший все,
что Тургенев вызывал в людях моей эпохи, я не был нисколько настроен против него,
ни за «Отцов и детей»,
ни за «Дым».
Речи произносились на всех языках. А журналисты, писавшие о заседаниях, были больше все французы и бельгийцы. Многие не знали
ни по-немецки,
ни по-английски. Мы сидели в двух ложах бенуара рядом, и мои коллеги то и дело обращались ко мне
за переводом того,
что говорили немцы и англичане,
за что я был прозван"notre confrere poliglotte"(наш многоязычный собрат) тогдашним главным сотрудником «Independance Beige» Тардье, впоследствии редактором этой газеты.
Вышло это оттого,
что Вена в те годы была совсем не город крупных и оригинальных дарований, и ее умственная жизнь сводилась, главным образом, к театру, музыке, легким удовольствиям, газетной прессе и легкой беллетристике весьма не первосортного достоинства. Те венские писатели, которые приподняли австрийскую беллетристику к концу XIX века, были тогда еще детьми.
Ни один романист не получил имени
за пределами Австрии. Не чувствовалось никаких новых течений, хотя бы и в декадентском духе.
После обнародования конституции Кортесы утратили подвинченность интереса. Все уже знали,
что будет либеральная монархия с разными претендентами на престол. Никто еще не ожидал
ни того,
что Прим погибнет от руки заговорщика,
ни того,
что из-за пресловутой кандидатуры Гогенцоллернского принца загорится ровно через год такой пожар, как война между германской и французской империями.
Писателя или ученого с большой известностью — решительно
ни одного; так
что приезд Герцена получал значение целого события для тех, кто связывал с его именем весь его «удельный вес» — в смысле таланта, влияния, роли, сыгранной им, как первого глашатая свободной русской мысли. Тургенев изредка наезжал в Париж
за эти два года, по крайней мере в моей памяти остался визит к нему в отель улицы Лафитт.
Я стал ему возражать, ставя вопрос так,
что, каким бы на оценку тогдашней эмиграции
ни оказался Александр Иванович, все-таки эти господа и он — величины несоизмеримые и можно многое простить ему в личных недостатках
за то,
что он сделал для того движения, без которого и его тогдашние обличители из эмиграции пребывали бы в обывательском равнодушии к судьбам родины и полной безвестности.
Настроение А.И. продолжало быть и тогда революционным, но он
ни в
чем не проявлял уже желания стать во главе движения, имеющего чисто подпольный характер. Своей же трибуны как публицист он себе еще не нашел, но не переставал писать каждый день и любил повторять,
что в его лета нет уже больше сна, как часов шесть-семь в день, почему он и просыпался и летом и зимой очень рано и сейчас же брался
за перо. Но после завтрака он уже не работал и много ходил по Парижу.
Неточные совпадения
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, //
Что и в деревне скука та же, // Хоть нет
ни улиц,
ни дворцов, //
Ни карт,
ни балов,
ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала
за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; //
За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут
ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?..
за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты
за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. //
За сим расстанемся, прости!
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, //
Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Но грустно думать,
что напрасно // Была нам молодость дана, //
Что изменяли ей всечасно, //
Что обманула нас она; //
Что наши лучшие желанья, //
Что наши свежие мечтанья // Истлели быстрой чередой, // Как листья осенью гнилой. // Несносно видеть пред собою // Одних обедов длинный ряд, // Глядеть на жизнь как на обряд // И вслед
за чинною толпою // Идти, не разделяя с ней //
Ни общих мнений,
ни страстей.