Правда, я мало бывал в парижских семейных домах, но знавал и артисток и тех девиц, с которыми ходил на курсы декламации. А в Латинском квартале, в театрах, на балах, в студенческих кафе и ресторанах бывал окружен молодыми женщинами, очень доступными, часто хорошенькими и, главное, забавными. Но я боялся, как огня, того, что французы зовут"collage", легкой связи, и ушел от нее в целых четыре парижских сезона оттого, вероятно, что все эти легкие девицы
ничего не говорили моей душе.
Неточные совпадения
Когда мы к 1 сентября собрались после молебна, перед тем как расходиться по классам, нам, четвероклассникам,объявил инспектор, чтобы мы,
поговорив дома с кем нужно, решили, как мы желаем учиться дальше: хотим ли продолжать учиться латинскому языку (нас ему учили с первого класса) для поступления в университет, или новому предмету, «законоведению», или же ни тому, ни другому. «Законоведы» будут получать чин четырнадцатого класса; университетские — право поступить без экзамена, при высших баллах; а остальные — те останутся без латыни и знания русских законов и
ничего не получат; зато будут гораздо меньше учиться.
Его долго считали «с винтиком» все, начиная с родных и приятелей. Правда, в нем была заметная доля странностей; но я и мальчиком понимал, что он стоит выше очень многих по своим умственным запросам, благородству стремлений, начитанности и природному красноречию. Меня обижал такой взгляд на него. В том, что он лично мне
говорил или как разговаривал в гостиной, при посторонних, я решительно
не видал и
не слыхал
ничего нелепого и дикого.
Сильнее и ядовитее всех
говорил Михайлов. Он прямо называл все это ловушкой и обманом и
не предвидел для крестьян
ничего, кроме новой формы закрепощения.
Ничего подобного самойловским замашкам по бесцеремонному обращению с текстом Пров Михайлович
не позволял себе, держался, как всегда, тихо,
говорил мало,
не вмешивался в мизансцены, хотя и был как бенефициант хозяином спектакля.
Фешенебля в нем уже
не осталось
ничего. Одевался он прилично — и только. И никаких старомодных претензий и замашек также
не выказывал. Может быть, долгая жизнь во Франции стряхнула с него прежние повадки.
Говорил он хорошим русским языком с некоторыми старинными ударениями и звуками, например, произносил;
не"философ", а"филозоф".
Ничто меня
не заставляло решиться на такой шаг. И никто решительно
не отсоветовал. Напротив, Писемский и те, кто ближе стояли к журналу,
не говоря уже о самом издателе, выставляли мне дело весьма для меня если
не соблазнительным, то выполнимым и отвечающим моему положению как молодого писателя, так преданного интересам литературы и журнализма.
Помяловский заинтересовал меня, когда я еще доучивался в Дерпте, своими повестями"Мещанское счастье"и"Молотов". Его"Очерки бурсы", появлявшиеся в журнале Достоевских,
не говорили еще об упадке таланта, но
ничего более крупного из жизни тогдашнего общества он уже
не давал.
О знакомстве в зиму 1861–1862 года с Островским и наших дальнейших встречах я уже
говорил и
ничего особенно выдающегося добавить
не имею. А то, что я помню из встреч наших в 70-х годах, я расскажу в других местах.
Меня до сих пор удивляет тот тон откровенности, Скакой Иван Сергеевич мне, незнакомому человеку, чуть
не на двадцать лет моложе его, стал
говорить, как он должен будет отказаться от писательства главным образом потому, что
не «свил своего собственного гнезда», а должен был «примоститься к чужому», намекая на свою связь с семейством Виардо. А живя постоянно за границей, ой по свойству своего дарования
не в состоянии будет
ничего «сочинять из себя самого».
В этих воспоминаниях я держусь объективных оценок,
ничего не"обсахариваю"и
не желаю никакой тенденциозности ни в ту, ни в другую сторону. Такая личность, как Луи Блан, принадлежит истории, и я
не претендую давать здесь о нем ли, о других ли знаменитостях исчерпывающиеоценки. Видел я его и
говорил с ним два-три раза в Англии, а потом во Франции, и могу ограничиться здесь только возможно верной записью (по прошествии сорока лет) того, каким я тогда сам находил его.
Спенсер о парижских позитивистах меня совсем
не расспрашивал,
не говорил и о лондонских верующих. Свой позитивизм он считал вполне самобытным и свою систему наук ставил, кажется, выше контовской. Мои парижские единомышленники относились к нему, конечно, с оговорками, но признавали в нем огромный обобщающийум — первый в ту эпоху во всей философской литературе.
Не обмолвился Спенсер
ничем и о немцах, о тогдашних профессорах философии, и в лагере метафизиков, и в лагере сторонников механической теории мира.
Хотя я с детства
говорил по-немецки, в Дерпте учился и сдавал экзамен на этом языке, много переводил — и все-таки никогда
ничего не писал и
не печатал по-немецки. Моя речь появилась в каком-то венском листке. В ней я-с австрийской точки — высказывался достаточно смело, но полицейский комиссар, сидевший тут, ни меня, никаких других ораторов
не останавливал.
Дорога всегда"кусается", а тут надо было перебраться через Пиринеи и проехать всей южной Францией, прежде чем добраться до немецкой Швейцарии, а на разъезды я, как
говорил выше,
ничего от редакции
не получал.
При переездах последних лет ее
ничему правильно
не учили, и она,
говоря по-французски и по-английски с отличным акцентом, по-русски
говорила почти что как иностранка, с сильной, хотя и милой, картавостью.
Как я
говорил уже в другой главе, с Некрасовым я в 60-х годах лично
не встречался. Его письмо в Берлин было первым его письменным обращением ко мне, и я ему до того никогда
ничего не писал.
Мы с ней очень скоро сошлись, но в пределах приятельства —
не больше. И вдруг я получаю от господина Н-ны большое письмо, где он
говорит, что Анна находится в недоумении — какие у меня намерения на ее счет? А у меня ровно никаких намерений
не было, и все это отзывалось матримониальным подходом плутоватого полячка и было сделано им без ведома своей жены — чрезвычайно деликатной и корректной женщины. Я ей о письме ее мужа
ничего и
не сообщил; и, сколько помню, дал ему понять, что я на такую удочку
не пойду.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И
ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
— Брось сковороду, пошла к барину! — сказал он Анисье, указав ей большим пальцем на дверь. Анисья передала сковороду Акулине, выдернула из-за пояса подол, ударила ладонями по бедрам и, утерев указательным пальцем нос, пошла к барину. Она в пять минут успокоила Илью Ильича, сказав ему, что никто о свадьбе
ничего не говорил: вот побожиться не грех и даже образ со стены снять, и что она в первый раз об этом слышит; говорили, напротив, совсем другое, что барон, слышь, сватался за барышню…
Неточные совпадения
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше
ничего.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я
ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я
не знаю,
говорит, что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и оба пошли вместе,
не говоря друг другу
ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа
ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы,
говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!