Неточные совпадения
С этим путейцем-романистом мне тогда
не случилось ни разу вступить в разговор. Я был для этого недостаточно боек; да он и
не езжал к нам запросто, так, чтобы набраться смелости и заговорить
с ним о его повести или вообще о литературе. В двух-трех более светских и бойких домах, чем наш, он, как я помню,
считался приятелем, а на балах в собрании держал себя как светский кавалер, танцевал и славился остротами и хорошим французским языком.
Садовский и тогда уже
считался «первой силой» труппы, после Щепкина, а для его почитателей
не только рядом
с Щепкиным, но даже над ним.
Ректора никто
не боялся. Он никогда
не показывался в аудиториях, ничего сам
не читал, являлся только в церковь и на экзамены. Как известный астроном, Симонов
считался как бы украшением города Казани рядом
с чудаком, уже выживавшим из ума, — помощником попечителя Лобачевским, большой математической величиной.
Вообще, словесные науки стояли от нас в стороне. Посещать чужие лекции
считалось неловким, да никто из профессоров и
не привлекал. Самый речистый и интересный был все-таки Иванов, который читал нам обязательныйпредмет, и целых два года. Ему многие, и
не словесники, обязаны порядочными сведениями по историографии. Он прочел нам целый курс „пропедевтики“
с критическим разбором неписьменных и письменных источников.
Он мог подаваться, особенно после событий 1861–1862 годов, в сторону охранительных идей, судить неверно, пристрастно обо многом в тогдашнем общественном и чисто литературном движении; наконец, у него
не было широкого всестороннего образования, начитанность, кажется, только по-русски (
с прибавкой, быть может, кое-каких французских книг), но в пределах тогдашнего русского «просвещения» он был совсем
не игнорант, в нем всегда чувствовался московский студент 40-х годов: он был искренно предан всем лучшим заветам нашей литературы, сердечно чтил Пушкина, напечатал когда-то критический этюд о Гоголе, увлекался
с юных лет театром,
считался хорошим актером и был прекраснейший чтец «в лицах».
Он был актер"старой"школы, но какой?
Не ходульной, а тонкой, правдивой, какая нужна для высокой комедии. Когда-то первый любовник в светских ролях, Сосницкий служил даже моделью для петербургских фешенеблей, а потом перешел на крупные роли в комедии и мог
с полным правом
считаться конкурентом М.
С.Щепкина, своего старшего соратника по сцене.
Его выпустили в целом ряде ролей, начиная
с Чацкого. Он был в них
не плох, но и
не хорош и превратился в того"мастера на все руки", который успевал получать свою поспектакльную плату в трех театрах в один вечер, когда
считался уже первым сюжетом и получал тридцать пять рублей за роль.
Сонечка Боборыкина
считалась красавицей. Когда она была еще в Екатерининском институте и я навещал ее студентом, моя мать сильно побаивалась, чтобы я со временем
не женился на ней. До этого
не дошло, и когда я нашел ее в доме Бутовских роскошной девицей, собирающейся замуж, у нас установились
с ней чисто приятельские отношения. Я
не был уже влюблен в нее, а она имела со мной всегда шутливый тон и давала мне всякие юмористические прозвища.
И я
не знавал писателей ни крупных, ни мелких, кто бы был к нему лично привязан или говорил о нем иначе, как в юмористическом тоне, на тему его самооценки. Из сверстников ближе всех по годам и театру стоял к нему Писемский. Но он
не любил его, хотя они и
считались приятелями.
С Тургеневым, Некрасовым, Салтыковым, Майковым, Григоровичем, Полонским —
не случилось мне лично говорить о нем,
не только как о писателе, но и как о человеке.
И все-таки соглашение
не состоялось. Вагнерьянцем явился из тогдашних даровитых музыкантов один только Серов.
С Серовым у кружка Стасовых (
с которыми он вначале
считался приятелем) завелись какие-то интимные счеты, где замешался и женский пол (о чем мне Балакирев что-то рассказывал); а потом явились и профессиональные счеты, и Серов разорвал совершенно со стасовским кружком.
"Академия"царила еще в половине 50-х годов. Приезд Ал. Иванова
с его картиной"Явление Христа народу"вызвал, быть может впервые, горячий спор двух поколений. Молодежь стояла за картину, особенно студенчество. Я тогда проезжал Петербургом и присутствовал при таких схватках. Но тогдашние академические эстеты
не восхищались картиной, в том числе и такие знатоки, каким уже
считался тогда Григорович.
Он дельно и в хорошем тоне составлял ежемесячное обозрение
с такими подробностями и цитатами
с польского, каких нигде в других журналах
не появлялось, даже и в тех, которые
считались радикальнее во всех смыслах, чем наш журнал.
Тогда же стала развиваться и газетная критика,
с которой мы при наших дебютах совсем
не считались. У Корша (до приглашения Буренина) писал очень дельные, хотя и скучноватые, статьи Анненков и писатели старших поколений. Тон был еще спокойный и порядочный. Забавники и остроумы вроде Суворина еще
не успели приучить публику к новому жанру
с личными выходками, пародиями и памфлетами всякого рода.
Тогда в Петербурге процветали маскарады. На них ездил весь город,
не исключая и двора. Всего бойчее
считались те, которые бывали в Большом театре и в Купеческом клубе, где теперь Учетно-ссудный банк. Тогда можно было целую зиму вести"интригу"
с какой-нибудь маской, без всяких чувственных замыслов, без ужинов в ресторанных кабинетах.
Из Москвы я поехал даже
с мечтой… быть может, самому подготовить себя к сцене. До того (хотя я еще в Дерпте
считался очень выдающимся любителем) мне сколько-нибудь серьезно
не приходила эта мысль.
А уже из Парижа я списался
с редакцией газеты"Русский инвалид". Редактора я совсем
не знал. Это был полковник генерального штаба Зыков, впоследствии заслуженный генерал. Тогда газета
считалась весьма либеральной. Ее постоянными сотрудниками состояли уже оба «сиамских близнеца» тогдашнего радикализма (!) Суворин и Буренин как фельетонисты.
Кроме Атенея — клуба лондонской интеллигенции, одним из роскошных и популярных
считался Reform club
с громким политическим прошедшим. Туда меня приглашали
не раз. Все в нем, начиная
с огромного атриума, было в стиле. Сервировка, ливреи прислуги, отделка салонов и читальни и столовых — все это первого сорта,
с такой барственностью, что нашему брату, русскому писателю, делалось даже немного жутко среди этой обстановки. Так живут только высочайшие особы во дворцах.
Иосиф,
с несколько хмурым, энергичным лицом и жесткой фигурой
не пленял женщин, но
считался очень талантливым, особенно как композитор.
На оценку новейших"модернистов"режиссерского искусства постановка Шекспира (
с его хрониками включительно)
не представляла никаких"откровений", и теперь все это
считалось бы заурядным, но тогда, повторяю, Шекспира нигде так
не обставляли, как в Вене.
Раньше, еще в Дерпте, я стал читать его статьи в"Библиотеке для чтения", все по философским вопросам. Он
считался тогда"гегельянцем", и я никак
не воображал, что автор их — артиллерийский полковник, читавший в Михайловской академии механику. Появились потом его статьи и в"Отечественных записках"Краевского, но в"Современнике"он
не писал, и даже позднее, когда я
с ним ближе познакомился, уже в начале 60-х годов,
не считался вовсе"нигилистом"и еще менее тайным революционером.
Другой покойник в гораздо большей степени мог бы
считаться если
не изгнанником, то"русским иностранцем", так как он
с молодых лет покинул отечество (куда наезжал
не больше двух-трех раз), поселился в Париже, пустил там глубокие корни, там издавал философский журнал, там вел свои научные и писательские работы; там завязал обширные связи во всех сферах парижского общества, сделался видным деятелем в масонстве и умер в звании профессора College de France, где занимал кафедру истории наук.
Неточные совпадения
Зато и пламенная младость //
Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь, печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви
считаясь инвалидом, // Онегин слушал
с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно
не новыми для нас.
Подъехав к Калиновому лесу, мы нашли линейку уже там и, сверх всякого ожидания, еще телегу в одну лошадь, на середине которой сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка
с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги мы изъявили шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще на таком месте, на котором никто и никогда
не пивал чаю,
считалось большим наслаждением.
— Немцы
считаются самым ученым народом в мире. Изобретательные — ватерклозет выдумали. Христиане. И вот они объявили нам войну. За что? Никто этого
не знает. Мы, русские, воюем только для защиты людей. У нас только Петр Первый воевал
с христианами для расширения земли, но этот царь был врагом бога, и народ понимал его как антихриста. Наши цари всегда воевали
с язычниками,
с магометанами — татарами, турками…
— Да, — ответил Клим, вдруг ощутив голод и слабость. В темноватой столовой,
с одним окном, смотревшим в кирпичную стену, на большом столе буйно кипел самовар, стояли тарелки
с хлебом, колбасой, сыром, у стены мрачно возвышался тяжелый буфет, напоминавший чем-то гранитный памятник над могилою богатого купца. Самгин ел и думал, что, хотя квартира эта в пятом этаже, а вызывает впечатление подвала. Угрюмые люди в ней, конечно, из числа тех,
с которыми история
не считается, отбросила их в сторону.
— Господи, боже мой, ну конечно! Как раз имеете полное право. Вот они, шуточки-то. Я ведь намекал на объемное, физическое различие между нами. Но вы же знаете: шутка
с правдой
не считается…