Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко
не у всех моих товарищей, то голова
работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
Чисто камеральных профессоров на первом курсе значилось всего двое: ботаник и химик. Ботаник Пель, по специальности агроном, всего только с кандидатским дипломом, оказался жалким лектором, и мы стали ходить к нему по очереди, чтобы аудитория совсем
не пустовала. Химик А.М.Бутлеров, тогда еще очень молодой, речистый, живой, сразу делал свой предмет интересным, и на второй год я стал у него
работать в лаборатории.
Случаев действительно возмущающего поведения, даже со стороны инспектора, я
не помню. Профессора обращались с нами вежливо, а некоторые даже особенно ласково, как, например, тогдашний любимец Киттары, профессор-технолог, у которого все почти камералисты
работали в лаборатории, выбирая темы для своих кандидатских диссертаций.
Свидание со своими в Нижнем обошлось более мирно, чем я ожидал. Я
не особенно огорчался тем, что к моему переходу в Дерпт относились с некоторым недоумением, если и
не с сильным беспокойством. Довольно было и того, что помирились с моим решением. Это равнялось признанию права руководить самому своими идеями и стремлениями, искать лучшего
не затем, чтобы беспорядочно"прожигать"жизнь, а чтобы
работать, расширять свой умственный горизонт, увлекаясь наукой, а
не гусарским ментиком.
В этом я
не ошибся. Учиться можно было вовсю,
работать в лаборатории, посещать всевозможные курсы, быть у источника немецкой науки, жить дешево и тихо.
Наукой, как желал
работать я, никто из них
не занимался, но все почти кончили курс, были дельными медиками, водились и любители музыки, в последние 50-е годы стали читать русские журналы, а немецкую литературу знали все-таки больше, чем рядовые студенты в Казани, Москве или Киеве.
Этот читал ужасно по монотонности и «дубиноватости», как говорили мы, русские; но
работать у него по описательной и микроскопической анатомии все-таки можно было
не так, как в Казани.
Но Телепнева нельзя отождествлять с автором. У меня
не было его романической истории в гимназии, ни романа с казанской барыней, и только дерптская влюбленность в молодую девушку дана жизнью. Все остальное создано моим воображением,
не говоря уже о том, что я, студентом,
не был богатым человеком, а жил на весьма скромное содержание и с 1856 года стал уже
зарабатывать научными переводами.
Одно могу утверждать: денежные расчеты ни малейшим образом
не входили в это. У меня было состояние, на которое я прожил бы безбедно, особенно с прибавкой того, что я начал уже
зарабатывать. Но я, конечно,
не думал, что журнал поведет к потере всего, что у меня было как у землевладельца.
Влиять я на него
не мог: он слишком держался своих взглядов и оценок."Заказывать"ему статьи было нельзя по той же причине.
Работал он медленно, никогда вперед ничего
не сообщал о выборе того, о чем будет писать, и о программе своей статьи. Вот почему он
не к каждой книжке приготовлял статьи на чисто литературные темы.
Сколько мне на протяжении сорока пяти лет привелось
работать в журналах и газетах, по совести говоря, ни одного такого редактора я
не видал,
не в смысле подготовки, имени, опытности, положения в журнализме, а по доступности, свежей отзывчивости и желанию привлечь к своему журналу как можно больше молодых сил.
Федор Достоевский
работал на свой журнал и нигде больше
не появлялся.
Он много перед тем вращался в петербургском журнализме,
работал и в газетах, вхож был во всякие кружки. Тогдашний нигилизм и разные курьезы, вроде опытов коммунистических общежитий, он знал
не по рассказам. И отношение его было шутливое, но
не особенно злобное. Никаких выходок недопустимого у меня обскурантизма и полицейской благонамеренности он
не позволял себе.
Останься он только писателем с тех самых годов, когда он
работал у меня в «Библиотеке», из него
не вышло бы ни Тэна, ни даже Брандеса, но он выработал бы из себя одного из самых разносторонних и живых «эссеистов» по беллетристике, театру, искусству.
Евгения Тур, то есть графиня Салиас (сестра Сухово-Кобылина),
работала в"Библиотеке"довольно долго; но до смерти ее я никогда ее
не видал. Она жила тогда постоянно в Париже и очень усердно делала для нас извлечения из французских и английских книг. От нее приходили очень веские пакеты с листами большого формата, исписанными ее крупным мужским почерком набело.
Редакторство и хозяйственные хлопоты и заботы должны были бы совсем отвлекать меня от писательского труда. Но этого
не случилось. Напротив, журнал как бы побуждал меня очень много
работать.
Он мог без устали, изо дня в день
работать до шестнадцати часов и никуда
не ходил, кроме заседаний «Института», где был уже членом по разряду «Надписей и литературы» (и где его приятелем был Ренан), и визитов к вдове Огюста Конта — престарелой и больной; к ней и наш Вырубов являлся на поклон и, как я позднее узнал, поддерживал ее материально.
Про меня рано сложилась легенда, что я все мои романы
не написал, а продиктовал. Я уже имел повод оговариваться и поправлять это — в общем неверное — сведение. До 1873 года я многое из беллетристики диктовал, но с того года до настоящей минуты ни одна моя, ни крупная, ни мелкая вещь,
не продиктована, кроме статей. «Жертва вечерняя» вся целиком была продиктована, и в очень скорый срок — в шесть недель, причем я
работал только с 9 до 12 часов утра. А в романе до двадцати печатных листов.
"Работоспособностью"он обладал изумительной, начинал
работать с шести часов утра, своими сотрудниками помыкал, как приказчиками, беспрестанно меняя их, участвовал, кроме того, в разных акционерных предприятиях, играл на бирже, имел в Париже несколько доходных домов, в том числе и тот, где я с 1868 года стал жить, в rue Lepelletier около Старой Оперы. И от хозяйки моего отельчика я слыхал
не раз, что"Ie grand Emile" — большой кулак в денежных расчетах.
У Наке всегда можно было найти гостей. И я удивлялся — как он мог
работать:
не только писать научные статьи, но и производить даже какие-то химические опыты.
Кто-то привел ко мне в отель"Victoria"русского эмигранта, но
не политического, а покинувшего родину от расстроенных дел, некоего Г. Он прошел через большую нужду,
работал сначала на заводе под Парижем, а в России, на юге, был сын богатого еврея-подрядчика и запутался на казенных поставках. Он позднее
не скрывал того, что он еврей, но совсем
не смотрел типичным евреем ни в наружности, ни в говоре, а скорее малороссом.
У Герцена собирались по средам в довольно обширном салоне их меблированной квартиры. Только эту комнату я и помню, кроме передней. В спальню А.И. (где он и
работал и умер) я
не заходил, так же как на женскую половину. Званых обедов или завтраков что-то
не помню. Раза два Герцен приглашал обедать в рестораны.
Это было уже перед моим отъездом в Париж. Мы много говорили о Париже, куда она стремилась. Я узнал от нее, что она свободная девушка, сирота, родом с Рейна, скучает,
не удовлетворена слишком пустой венской жизнью, хотела бы многому учиться и найти наконец свою дорогу. Она любила музыку и много
работала, но виртуозки из нее
не будет.
Это были"Солидные добродетели". Я написал всего еще одну главу, но много говорил об этой работе с доктором Б. Он желал мне сосредоточиться и
поработать не спеша над такой вещью, которая бы выдвинула меня как романиста перед возвращением на родину.
То, над чем я за границей
работал столько лет, принимало форму целой книги. Только отчасти она состояла уже из напечатанных этюдов, но две трети ее я написал — больше продиктовал — заново. Те лекции по мимике, которые я читал в Клубе художников, появились в каком-то журнальце, где печатание их
не было доведено до конца, за прекращением его.
Он
не переставал быть легальным русским обывателем, который по доброй воле (после его удаления из состава профессоров Московского университета) предпочел жить за границей в прекрасном климате и
работать там на полной свободе.
Неточные совпадения
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать
заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову
не приходило, что мужик шел пьянствовать.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть
не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве
не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и
работать.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив,
работать не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
— Да ведь этим нечего останавливаться, что теперь
не надобны писаря: после будет надобность.
Работать нужно для потомства.
— Да я и строений для этого
не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я
не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что
не оторву. На фабриках у меня
работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь только да говоришь:
не нужно.