Неточные совпадения
И с Островским как писателем я как следует познакомился только тогда в Большом театре, где видел в первый раз «
Не в свои сани
не садись». В Нижнем мы добывали те книжки «Москвитянина», где
появлялся «Банкрут»; кажется, и читали эту комедию, но она в нас хорошенько
не вошла; мы знали только, что ею зачитывалась вся Москва (а потом и Петербург) и что ее
не позволили давать на сцене.
И тем разительнее выходил контраст между Подколесиным и Большовым. Такая бытовая фигура, уже без всякой комической примеси,
появилась решительно в первый раз, и создание ее было делом совершенно нового понимания русского быта, новой полосы интереса к тому, что раньше
не считалось достойным художественной наблюдательности.
Жили в Казани и шумно и привольно, но по части высшей „интеллигенции“ было скудно. Даже в Нижнем нашлось несколько писателей за мои гимназические годы; а в тогдашнем казанском обществе я
не помню ни одного интересного мужчины с литературным именем или с репутацией особенного ума, начитанности. Профессора в тамошнем свете
появлялись очень редко, и едва ли
не одного только И.К.Бабста встречал я в светских домах до перехода его в Москву.
Замечательно, что он ни тогда, ни позднее
не связал своего имени ни с Грибоедовым, ни с Гоголем и только гораздо позднее стал
появляться в"Ревизоре" — в маленькой роли Растаковского.
Критика тогда сводилась к двум-трем газетам. Сколько помню — рецензенты
не особенно напали на"Однодворца", но и
не помогли его успеху, который свелся к приличной цифре представлений. Тогда и огромный успех
не мог дать — при системе бенефисов — в один сезон более двадцати спектаклей, и то
не подряд. Каждую неделю
появлялась новая большая пьеса.
Когда прекратились вызовы актеров и дошла очередь до меня, я должен был восемь раз сряду
появляться в ложе, и на этот раз
не в директорской, а в министерской, в той, что слева от зрителей.
Когда Чернышевский
появился на эстраде, его внешность мне
не понравилась. Я перед тем нигде его
не встречал и
не видал его портрета. Он тогда брился, носил волосы «a la moujik» (есть такие его карточки) и казался неопределенных лет; одет был
не так, как обыкновенно одеваются на литературных вечерах,
не во фраке, а в пиджаке и в цветном галстуке.
Ал. Григорьев по-прежнему восторгался народной"почвенностью"его произведений и ставил творца Любима Торцова чуть
не выше Шекспира. Но все-таки в Петербурге Островский был для молодой публики сотрудник"Современника". Это одно
не вызывало, однако, никаких особенных восторгов театральной публики. Пьесы его всего чаще имели средний успех.
Не помню, чтобы за две зимы — от 1861 по 1863 год — я видел, как Островский
появлялся в директорской ложе на вызовы публики.
Теории музыки ему
не у кого было учиться в провинции, и он стал композитором без строгой теоретической выучки. Он мне сам говорил, что многим обязан был Владимиру Стасову. Тот знакомил его со всем, что
появлялось тогда замечательного в музыкальных сферах у немцев и французов. Через этот кружок он сделался и таким почитателем Листа и в особенности Берлиоза.
В моих"Итогах писателя", где находится моя авторская исповедь (они
появятся после меня), я останавливаюсь на этом подробнее, но и здесь
не могу
не подвести таких же итогов по этому вопросу, важнейшему в истории развития всякого самобытного писателя: чистый ли он художник или романист с общественными тенденциями.
Но таких"Годов ученья"
не появлялось. Только Гарин (Михайловский) напечатал роман"Студенты"; но в нем действуют воспитанники инженерного института, а
не университетские студенты. Истории же гимназиста и картины двух университетов —
не имеется и до сих пор.
Мне оставалось предложить всем моим кредиторам — взять это имение. Но и эта. комбинация
не осуществилась, несмотря на то что я печатно обратился к ним и к публике с особенным заявлением, которое
появилось в"Московских ведомостях", как органе всего более подходящем для такой публикации.
К Гончарову считалось тогда совершенно бесполезным обращаться. Он ничего
не печатал, и его"Обрыв"стал
появляться в"Вестнике Европы"несколько лет спустя, в 1869 году.
"Глебушку"привели москвичи. Он еще ничего
не печатал в Петербурге, и у меня
появился первый его рассказ «Старьевщик», прежде чем он стал печатать у Некрасова.
Она
появилась в печати лишь в начале 1912 года —
не по моей вине.
Но публика
не была так избалована, как теперь. Она состояла из самых отборных слоев столицы и держала себя чинно. Почти каждый вечер в придворной ложе сидел какой-нибудь эрцгерцог. Император
появлялся редко. Цены кресел (даже и повышенные) составляли каких-нибугД. 50–60 % нынешних. Офицеры и студенты пользовались дешевыми местами стоячего партера, позади кресел.
Хотя я с детства говорил по-немецки, в Дерпте учился и сдавал экзамен на этом языке, много переводил — и все-таки никогда ничего
не писал и
не печатал по-немецки. Моя речь
появилась в каком-то венском листке. В ней я-с австрийской точки — высказывался достаточно смело, но полицейский комиссар, сидевший тут, ни меня, никаких других ораторов
не останавливал.
Не могу утверждать — до или после меня проживал в Испании покойный граф Салиас. Он много писал о ней в «Голосе», но тогда, летом 1869 года, его
не было; ни в Мадриде, ни в других городах, куда я попадал, я его
не встречал. Думаю, однако, что если б ряд его очерков Испании стал
появляться раньше моей поездки, я бы заинтересовался ими. А «Голос» я получал как его корреспондент.
Он очень хвалил ему мои письма и фельетоны в"Санкт-Петербургских ведомостях"и в"Голосе". От кого он узнал, что я подписывал свои письма в"Голосе"звериным числом 666, я
не знаю, но некоторые фельетоны
появлялись там и с моей полной фамилией.
Я
не заметил ни одной известности политического или литературного мира. Конечно, были газетные репортеры, и на другой день в нескольких оппозиционных газетах
появились сочувственные некрологи, но проводы А.И.
не имели и одной сотой торжественности и почета, с которыми парижская интеллигенция проводила тело Тургенева тринадцать лет спустя.
Речей у могилы решено было
не произносить, но Г.Н.Вырубов, распоряжавшийся похоронами, нашел все-таки нужным сказать короткое слово, которое
появилось потом в печати.
В Петербурге в 60-е года мне
не привелось с ним лично познакомиться. Я как редактор
не обращался к нему с просьбою о сотрудничестве. Тогда он надолго замолк, и перед тем только его"Веловодова"(эпизод из"Обрыва")
появился в"Современнике". Кажется, я видал его на Невском, но его наружность осталась у меня в памяти больше по портретам, особенно из известной тогда коллекции литографий Мюнстера.
То, над чем я за границей работал столько лет, принимало форму целой книги. Только отчасти она состояла уже из напечатанных этюдов, но две трети ее я написал — больше продиктовал — заново. Те лекции по мимике, которые я читал в Клубе художников,
появились в каком-то журнальце, где печатание их
не было доведено до конца, за прекращением его.
Если б моя личная жизнь после встречи с С.А.Зборжевской
не получила уже другого содержания, введя меня в воздух интимных чувств, которого я много лет был совершенно лишен, я бы имел больше времени для работы романиста и мои"Дельцы"
не затянулись бы так, что я и через год, когда с января 1872 года роман стал
появляться в"Отечественных записках",
не довел его еще далеко до конца и, больной, уехал в ноябре месяце за границу.
Влияние Огарева на общественные идеи Герцена все возрастало в этот лондонский период их совместной жизни. То, что в Герцене сидело с молодых лет народнического, — преклонение перед крестьянской общиной и круговой порукой, — получило при участии Огарева в"Колоколе"характер целой доктрины, и
не будь Огарев так дорог своему другу, вряд ли бы тот помещал в своем журнале многое, что
появлялось там с согласия и одобрения главного издателя.
Раньше, еще в Дерпте, я стал читать его статьи в"Библиотеке для чтения", все по философским вопросам. Он считался тогда"гегельянцем", и я никак
не воображал, что автор их — артиллерийский полковник, читавший в Михайловской академии механику.
Появились потом его статьи и в"Отечественных записках"Краевского, но в"Современнике"он
не писал, и даже позднее, когда я с ним ближе познакомился, уже в начале 60-х годов,
не считался вовсе"нигилистом"и еще менее тайным революционером.
В этом отношении он очень напоминает Золя с его «Au bonheur des dames» и «Debacle», хотя оба эти романа
появились, если я
не ошибаюсь, позже «Китай-города».
Неточные совпадения
Недуг, которого причину // Давно бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать
не захотел, // Но к жизни вовсе охладел. // Как Child-Harold, угрюмый, томный // В гостиных
появлялся он; // Ни сплетни света, ни бостон, // Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, // Ничто
не трогало его, //
Не замечал он ничего.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если <бы> вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы
появилась деятельность, и вас никто из людей
не в силах <был бы> охладить.
А ведь, пожалуй, и перемолола бы меня как-нибудь…» Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки
появился пред ним точь-в-точь как была она, когда, выстрелив в первый раз, ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так что он два раза успел бы схватить ее, а она и руки бы
не подняла в защиту, если б он сам ей
не напомнил.
Пока между нами любовь
появилась в виде легкого, улыбающегося видения, пока она звучала в Casta diva, носилась в запахе сиреневой ветки, в невысказанном участии, в стыдливом взгляде, я
не доверял ей, принимая ее за игру воображения и шепот самолюбия.
Но только Обломов ожил, только
появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет,
не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.