Неточные совпадения
Место учения, где вы просидели семь лет, дает если
не всему, то многому основной тон.
Учитель словесности уже
не так верил в мои таланты. В следующем учебном году я,
не смущаясь, однако, приговором казанского профессора, написал нечто вроде продолжения похождений моего героя, и в довольно обширных размерах.
Место действия был опять Петербург, куда я
не попадал до 1855 года. Все это было сочинено по разным повестям и очеркам, читанным в журналах, гораздо больше, чем по каким-нибудь устным рассказам о столичной жизни.
Все на том же
месте и с тем же фасадом на Тверскую и проезд стояла гостиница «Париж». Ее выбрал дядя,
не любивший франтить ни в чем и по-провинциальному экономный, но
не скупой.
Нисколько
не анекдот то, что Камбек, профессор римского права, коверкал русские слова, попадая на скандальные созвучия, а Фогель лекцию о неумышленных убийствах с смехотворным акцентом неизменно начинал такой тирадой: „Ешели кдо-то фистрэляет на бупличном
месте з пулею и упьет трухаго“.
После нижегородской деревянной хоромины только что отстроенный казанский театр мог казаться даже роскошным. По фасаду он был красивее московского Малого и стоял на просторной площадке, невдалеке от нового же тогда дома Дворянского собрания. Если
не ошибаюсь, он и теперь после пожара на том же
месте.
Никто
не шел добровольно на войну (а воинской повинности мы тогда
не знали), кроме студентов-медиков, которым предлагали разные
места и льготы.
Но и в лучшем случае, если б я даже и выдержал на магистра и занял
место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента), я бы впряг себя в такое дело, к которому у меня
не было настоящего призвания, в чем я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал в Казани.
У кассы Большого театра какой-то пожилой господин, чиновничьего типа, предложил нам три
места в галерее пятого яруса. Это был абонент, промышляющий своими билетами. Он поднялся с нами наверх и сдал нас капельдинеру. Взял он с нас
не больше восьмидесяти копеек за
место.
Но дружининский кружок — за исключением Некрасова — уже и в конце 50-х годов оказался
не в том лагере, к которому принадлежали сотрудники"Современника"и позднее"Русского слова". Мой старший собрат и по этой части очутился почти в таком же положении, как и я.
Место, где начинаешь писать, имеет немалое значение, в чем я горьким опытом и убедился впоследствии.
П.И.Вейнберг сохранил в своей памяти гомерические эпизоды, когда ему приходилось ездить за Писемским в такие
места, где он предавался вакханалиям
не одни сутки, и увозить его оттуда.
В труппе он занимал исключительное
место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей, был на «ты» с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно,
не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
В труппе почетное
место занимали и два сверстника Василия Каратыгина, его брат Петр Андреевич и П.И.Григорьев, оба плодовитые драматурги, авторы бесчисленных оригинальных и переводных пьес, очень популярные в Петербурге личности,
не без литературного образования, один остряк и каламбурист, другой большой говорун.
Для Бурдина присутствие Васильева в труппе было — "нож острый". Сравнение было слишком
не в его пользу. Как и Васильев, он считал себя и комиком и трагиком и в сильных
местах всегда слишком усердствовал,
не имея настоящего драматического дарования.
— Они там собрались для считки. А для меня, дескать, никакой закон
не писан. Я был уже предупрежден, что такое «Василий Васильевич», и уклонился от каких-либо замечаний. Но на второй или третьей репетиции он вдруг в одном
месте,
не обращаясь ко мне как к автору, крикнул суфлеру...
Оставить без протеста такую выходку я, хоть и начинающий автор,
не счел себя вправе во имя достоинства писателя, тем больше что накануне, зная самойловские замашки по части купюр, говорил бенефицианту, что я готов сделать всякие сокращения в главной роли, но прошу только показать мне эти
места, чтобы сделать такие выкидки более литературно.
Едва ли
не в одной комедии"Доходное
место"он поддался тогдашней либеральной тенденции. Моралистом он был несомненно, но широким, иногда очень широким. Но главной его заботой оставалось жизненное творчество — язык, нравы, типичность и своеобразность лиц.
Прибавьте к этому музыкальный орган с низковатым бархатным звуком, чудесную дикцию, самую красоту итальянского языка. Ристори пленяла, а в сильных
местах проявляла натиск, какого ни в ком из русских, немецких и французских актрис мы
не видали.
По общей подготовке, по грамотности и высшему обучению сделал это Антон Рубинштейн; а по развитию своего оригинального стиля в музыкальной драме — те, кто вышел из"Кучки", и те, кто был воспитан на их идеалах, что
не помешало, однако, таланту, как Чайковский, занять рядом с ними такое видное и симпатичное
место.
За одно могу ответить и теперь, по прошествии целых сорока шести лет, — что мне рецензия Антоновича
не только
не понравилась, но я находил ее мелочной, придирчивой, очень дурного тона и без всякого понимания самых даровитых
мест романа, без признания того, что я сам чувствовал и тогда: до какой степени в Базарове уловлены были коренные черты русского протестанта против всякой фразы, мистики и романтики.
Конечно, такая работа позднее меня самого бы
не удовлетворяла. Так делалось по молодости и уверенности в своих силах.
Не было достаточного спокойствия и постоянного досуга при той бойкой жизни, какую я вел в городе. В деревне я писал с большим"проникновением", что, вероятно, и отражалось на некоторых
местах, где нужно было творческое настроение.
Из всех сотрудников он только и втянут был по доброй воле в эту"галеру", и другой бы на его
месте давным-давно ушел, тем более что у нас с ним лично
не было никаких затянувшихся счетов. Он
не был мне ничего должен, и я ему также. Вся возня с журналом в течение более полутора года
не принесла ему никаких выгод, а, напротив, отняла много времени почти что даром.
О знакомстве в зиму 1861–1862 года с Островским и наших дальнейших встречах я уже говорил и ничего особенно выдающегося добавить
не имею. А то, что я помню из встреч наших в 70-х годах, я расскажу в других
местах.
К Базунову он зашел купить какую-то духовную книжку, которая заинтересовала его своим заглавием; а в фойе Малого театра он чем-то был очень недоволен — своим
местом или чем другим — уже
не припомню, но каким-то вздором. И его раздражение выказывало в нем слишком очевидно совершенно больного человека, который
не мог себя сдерживать никогда.
Перспектива — для меня — была самая заманчивая. Во мне опять воскрес"научник", и сближение с таким молодым сторонником научно-философской доктрины (которую я до того специально
не изучал) было совершенно в моих нотах. Мы тут же сговорились: если я улажу свою поездку — ехать в одно время и даже поселиться в Париже в одном
месте. Так это и вышло в конце сентября 1865 года по русскому стилю.
В College de France и при Второй империи
не только допускались всюду женщины, но дамам отводили даже лучшие
места — на эстраде, вокруг кафедры.
Имена таких актеров и актрис, как Ренье, Брессан, Делоне, сестры Броган, Виктория Лафонтен, принадлежат истории театра. С ними ушли и та манера игры, тон, дикция, жестикуляция, какие уже нельзя (а может, и
не нужно?) восстановлять. В тот же сезон (или одной зимой раньше) дебютировал и Коклен, любимый ученик Ренье, и сразу занял выдающееся
место. Я тогда уже видал его в такой роли, как Фигаро в"Женитьбе Фигаро", и в мольеровских типах.
Пришла весна, и Люксембургский сад (тогда он
не был урезан, как впоследствии) сделался на целые дни
местом моих уединенных чтений. Там одолевал я и все шесть томов"Системы позитивной философии", и прочел еще много книг по истории литературы, философии и литературной критике. Никогда в моей жизни весна — под деревьями, под веселым солнцем —
не протекала так по-студенчески, в такой гармонии всех моих духовных запросов.
Женщин (имевших с Третьей республики свободный вход всюду) тогда в Сорбонну
не пускали. Зато в College de France они были «personae gratae». Им отводили в больших аудиториях все
места на эстраде, вокруг кафедры, куда мужчин ни под каким видом
не пускали. Они могли сидеть и внизу, в аудитории, где им угодно.
И никакого
места, где бы можно было найти «политических», мне никто
не указывал.
С нашими посольскими я
не желал водиться после того, как секретарь посольства (впоследствии петербургский сановник) заявил мне, что он с интеллигенцией Лондона совсем
не водится и нигде, кроме официальных
мест и клуба С.Джеме,
не бывает.
В Баден попадал я впервые. Но много о нем слыхал и читал, как о самых бойких немецких водах с рулеткой. Тогда таких рулеточных водных
мест в Германии существовало несколько: Баден-Баден, Висбаден, Гамбург, Эмс. О Монте-Карло тогда и речи еще
не заходило. Та скала около Монако, где ныне вырос роскошный игрецкий городок, стояла в диком виде и, кроме горных коз, никем
не была обитаема.
Но Баден, как тогдашний"парадиз"европейских вивёров,
не восхитил меня. Насколько потом, с 80-х годов, я привязался к этому милому
месту — вот уже более 25 раз провожу я в нем весну и часть лета, — настолько я тогда простился с ним без всякого сожаления. И в фельетоне"Голоса", где я назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
Из съездов, бывших в последние годы Второй империи, самым содержательным и вещим для меня был конгресс недавно перед тем созданного по инициативе Карла Маркса Международного общества рабочих. Сам Маркс на него
не явился — уже
не знаю почему. Может быть,
место действия — Брюссель — он тогда
не считал вполне для себя безопасным.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне: и заседаниями рейхсрата (
не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и разговорами во всех публичных
местах, и знаменитостями в разных сферах, начиная с"братьев славян", с которыми ведь тоже приходилось объясняться на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Но публика
не была так избалована, как теперь. Она состояла из самых отборных слоев столицы и держала себя чинно. Почти каждый вечер в придворной ложе сидел какой-нибудь эрцгерцог. Император появлялся редко. Цены кресел (даже и повышенные) составляли каких-нибугД. 50–60 % нынешних. Офицеры и студенты пользовались дешевыми
местами стоячего партера, позади кресел.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз в Праге — в первый раз я был там также, и я, перед возвращением в Париж, поехал на эти празднества и писал о них в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его
не видал с Петербурга, с 1865 года. Он уже успел тем временем опять"всплыть"и получить
место профессора русской литературы в Варшавском университете.
Если б он или кто другой на его
месте обошелся со мною невнимательно или некрасиво, это
не помешало бы мне оценить его с полной правдивостью.
Вышло так, что в течение этих долгих лет — в общем, с лишком сорока лет! — я ни разу
не задавался какой-нибудь программой изучения Испании на
месте, хотя, ознакомившись с языком, стал читать многое в подлиннике, что прежде было мне доступно лишь в переводах, начиная с"Дон-Кихота".
Я очень хорошо помню, что чуть
не на этом торжественном бое первый бык выбежал, потоптался на
месте и"дал бежку"при смехе и негодующих криках публики, более кровожадной и животненной, чем это четвероногое.
Не без удивления узнал я от него, что газета"New York Tribune"послала его в Испанию как специального корреспондента. Редакция той же газеты вскоре потом отправила его отыскивать Ливингстона, что он и выполнил. Упорства и смелости у него достало на такую экспедицию, но в Мадриде он был совсем
не на
месте; но"куражу"
не терял и вел себя совершенно по-американски во всем, что относилось к его ремеслу газетчика.
"Вестника Европы"я давно
не читал, ни в Париже, ни в других
местах. С редакцией я
не имел еще тогда никаких личных сношений и только в конце 1873 года сделался его сотрудником на целые десятки лет.
Берлинский сезон был для меня
не без интереса. Я ходил в Палату и слышал Бисмарка, который тогда совсем еще
не играл роли национального героя, даже и после войны 1866 года, доставившей Пруссии первенствующее
место в Германском союзе.
С Б. мы столкнулись как-то в России (скорее в Москве, чем в Петербурге), когда он уже устроился заново в Казани и занял довольно видное общественное положение, а я и тогда оставался только писателем без всякого
места и звания, о котором никогда и
не заботился на протяжении всей моей трудовой жизни.
Про Седан я на
месте слышал много рассказов от тамошних обывателей,
не скрывавших и от иностранца того, до какой степени армия Наполеона III была деморализована во всех смыслах. Предательство маршала Базена, сдавшего Мец, еще ярче встало передо мною, когда я видел выход французской гвардии, безоружной, исхудалой, в изношенных мундирах и шинелях, под конвоем прусских гусар. Такие картины
не забываются!
Скабичевского я видал редко, и хотя он в глазах публики занял уже
место присяжного литературного критика"Отечественных записок", в журнале он
не играл никакой заметной роли, и рядом с ним Михайловский уже выдвинулся как"восходящая звезда"русского философского свободомыслия и революционного духа. Молодежь уже намечала его и тогда в свои вожаки.
Но мое постоянное сотрудничество
не пошло дальше конца Великого поста. Никого я в газете
не стеснял,
не отнимал ни у кого
места,
не был особенно дорогим сотрудником. Мои четверговые фельетоны, сколько я мог сам заметить, читались с большим интересом, и мне случалось выслушивать от читателей их очень лестные отзывы. Но нервный Валентин Федорович ни с того ни с сего отказал мне в работе и даже ничего
не предложил мне в замену.
Я попросил день на"размышление"и
не принял
места по мотивам, которые считал для себя обязательными, несмотря на то, что я так симпатично относился к варшавской труппе тамошнего драматического театра.
Я до сих пор
не могу без глубокого негодования вспомнить, как он, когда вел партию пленных коммунаров из Парижа в Версаль, приказал остановить ее и тут же на
месте расстрелять несколько сот без всякого разбирательства.
Обещать безусловную поддержку я
не мог; но сказал, что буду рад изменить свое мнение о молодой артистке, которая, конечно, будет более на
месте на русской сцене, если она в Париже
не разучилась родному языку.
И ни одной строки беллетристики из всего, что я печатал в «Вестнике Европы»,
не было продиктовано мною, что
не мешало, однако, легенде о моей исключительной диктовке укрепиться и перейти в общее
место.