Неточные совпадения
Он был склонен к возлияниям, хотя тогда еще вовсе
не форменный алкоголик; по рассказам тех, кто
знал его кутежи, бывал способен на самые беспардонные проявления своего кутильно-эротического темперамента — и в России (в особенности в Петербурге, по водворении туда), и за
границей, в Париже.
Он был еще до 70-х годов издан по-немецки в Германии, в извлечении, но я никогда
не держал в руках этого перевода;
знаю только, что он был сделан петербуржцем, который должен был удалиться за
границу.
Он уехал за
границу, стал печатать английские статьи. Но участвовал ли в каких русских газетах, я
не знаю.
И по возвращении моем в Петербург в 1871 году я возобновил с ним прежнее знакомство и попал в его коллеги по работе в"Петербургских ведомостях"Корша; но долго
не знал, живя за
границей, что именно он ведет у Корша литературное обозрение. Это я
узнал от самого Валентина Федоровича, когда сделался в Париже его постоянным корреспондентом и начал писать свои фельетоны"С Итальянского бульвара". Было это уже в зиму 1868–1869 года.
О последней полосе жизни Якушкина я что-то
не помню.
Знаю только, что мы с ним уже
не встречались до моего отъезда за
границу.
Не помню, чтоб он писал мне откуда-нибудь.
Без поездки за
границу я бы
не выдержал такого урока. В конце сентября 1865 года, очутившись в Эйдкунене, в зале немецкого вокзала, я свободно вздохнул, хотя и тогда прекрасно
знал, что моя трудовая доля, полная мытарств, будет продолжаться очень долго, если
не всю жизнь.
Я уже
знал это, госпожа Дюма была
не кто иная, как бывшая г-жа Нарышкина, та самая, у которой на вечере, в Москве, был Сухово-Кобылин в ночь убийства француженки на его квартире. После этой истории она уехала за
границу, сошлась с Дюма, от которого имела дочь еще до брака, а потом вышла за него замуж.
Он имел о себе самое высокое мнение; тщеславие его
не знало границ, но он держался просто, глядел одобрительно, слушал снисходительно и так добродушно смеялся, что на первых порах мог даже прослыть за «чудного малого».
Прежней Антониды Ивановны точно не существовало, а была другая женщина, которая, казалось,
не знала границ своим желаниям и в опьяняющем чаду своей фантазии безрассудно жгла две жизни.
Она не может жить в границах и формах, в дифференциациях культуры, душа эта устремлена к конечному и предельному, потому что она
не знает границ и форм жизни, не встречает дисциплинирующих очертаний и пределов в строении своей земли, в своей стихии.
Трудно передать тот буйный восторг, которому отдался экзальтированный юноша: ни в горе, ни в радости
не знает границ наивная и чистосердечная юность. Он горячо жал мне руки, тормошил меня, беспокоя мои старые кости, называл меня другом, отцом, даже «милой старой мордашкой» (!) и тысячью других ласковых и несколько наивных слов. К сожалению, беседа наша затянулась, и, несмотря на уговоры юноши, не желавшего расстаться со мной, я поторопился к себе.
Неточные совпадения
Я пошел прямо к Вернеру, застал его дома и рассказал ему все — отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из которого я
узнал намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходило из
границ шутки: они, вероятно,
не ожидали такой развязки.
Она мечтала, как «прикажет ему прочесть книги», которые оставил Штольц, потом читать каждый день газеты и рассказывать ей новости, писать в деревню письма, дописывать план устройства имения, приготовиться ехать за
границу, — словом, он
не задремлет у нее; она укажет ему цель, заставит полюбить опять все, что он разлюбил, и Штольц
не узнает его, воротясь.
Он
знал цену этим редким и дорогим свойствам и так скупо тратил их, что его звали эгоистом, бесчувственным. Удержанность его от порывов, уменье
не выйти из
границ естественного, свободного состояния духа клеймили укором и тут же оправдывали, иногда с завистью и удивлением, другого, который со всего размаха летел в болото и разбивал свое и чужое существование.
― Только бы были лучше меня. Вот всё, чего я желаю. Вы
не знаете еще всего труда, ― начал он, ― с мальчиками, которые, как мои, были запущены этою жизнью за
границей.
Письмо было от Облонского. Левин вслух прочел его. Облонский писал из Петербурга: «Я получил письмо от Долли, она в Ергушове, и у ней всё
не ладится. Съезди, пожалуйста, к ней, помоги советом, ты всё
знаешь. Она так рада будет тебя видеть. Она совсем одна, бедная. Теща со всеми еще зa
границей».