Неточные совпадения
Но и в лучшем случае, если б я даже и выдержал на магистра и
занял место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента), я бы впряг себя в такое дело, к которому у меня
не было настоящего призвания, в чем я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал в Казани.
Не знаю, имел ли он когда-либо определенное намерение
занять в России кафедру истории, древней или новой; по крайней мере, он ничего
не делал, чтобы этого добиться.
Как истинный русак, Писемский, отдавшись работе над вещью крупных размеров, писал запоем, просиживал целые дни в халате за письменным столом, и тогда уже
не жаловался на то, что редакторство
заедает его как романиста.
В труппе он
занимал исключительное место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей, был на «ты» с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно,
не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
В труппе почетное место
занимали и два сверстника Василия Каратыгина, его брат Петр Андреевич и П.И.Григорьев, оба плодовитые драматурги, авторы бесчисленных оригинальных и переводных пьес, очень популярные в Петербурге личности,
не без литературного образования, один остряк и каламбурист, другой большой говорун.
Я сказал:"никто с нами
не важничал" — за исключением премьера труппы, Самойлова. Он
занимал совершенно особое, «генеральское» положение в труппе, и все ему сходило с рук.
Для себя он возобновил старинную пьесу Лукина"Рекрутский набор", в постановке"Ребенка"прямого участия
не принимал, но, случаясь на сцене и во время репетиций, со мною бывал чрезвычайно любезен и
занимал меня анекдотами и воспоминаниями из своей московской жизни и парижских похождений.
Это продолжалось довольно долго, и такого Балакирева я
не встречал. Я жил в те годы или за границей, или подолгу в Москве. Потом он пришел в норму, принял заведование Певческой капеллой, стал опять давать уроки, но прежнего положения
занимать не желал.
По общей подготовке, по грамотности и высшему обучению сделал это Антон Рубинштейн; а по развитию своего оригинального стиля в музыкальной драме — те, кто вышел из"Кучки", и те, кто был воспитан на их идеалах, что
не помешало, однако, таланту, как Чайковский,
занять рядом с ними такое видное и симпатичное место.
Имена таких актеров и актрис, как Ренье, Брессан, Делоне, сестры Броган, Виктория Лафонтен, принадлежат истории театра. С ними ушли и та манера игры, тон, дикция, жестикуляция, какие уже нельзя (а может, и
не нужно?) восстановлять. В тот же сезон (или одной зимой раньше) дебютировал и Коклен, любимый ученик Ренье, и сразу
занял выдающееся место. Я тогда уже видал его в такой роли, как Фигаро в"Женитьбе Фигаро", и в мольеровских типах.
Париж еще сильно притягивал меня. Из всех сторон его литературно-художественной жизни все еще больше остального — театр. И
не просто зрелища, куда я мог теперь ходить чаще, чем в первый мой парижский сезон, а вся организация театра, его художественное хозяйство и преподавание. «Театральное искусство» в самом обширном смысле стало
занимать меня, как никогда еще. Мне хотелось выяснить и теоретически все его основы, прочесть все, что было писано о мимике, дикции, истории сценического дела.
Сорбонна была настолько еще в тисках старых традиций, что в ней
не было даже особой кафедры старого французского языка. И эту кафедру, заведенную опять-таки в College de France,
занимал ученый, в те годы уже знаменитый специалист Paulin Paris, отец Гастона, к которому перешла потом кафедра отца. У него впоследствии учились многие наши филологи и лингвисты. Именами вообще College de France щеголял сравнительно с древней Сорбонной.
Довольно упомянуть о такой величине в области естествознания, как химик Вертело, а по гуманитарным наукам Ренан и Критик Сент-Бёв, тогда уже сенатор империи. Но он
не показывался на кафедре после одной неприятной для него студенческой демонстрации (за измену своему прежнему либерализму), и его кафедру латинской словесности
занимал всегда какой-то заместитель.
Лабуле
занимал кафедру государственного права европейских держав, но выбором своих тем
не стеснялся и систематических курсов
не читал.
В последние годы в некоторых аудиториях Сорбонны у лекторов по истории литературы дамский элемент
занимал собою весь амфитеатр, так что студенты одно время стали протестовать и устраивать дамам довольно скандальные манифестации. Но в те годы ничего подобного
не случалось. Студенты крайне скудно посещали лекции и в College de France и на факультетах Сорбонны, куда должны были бы обязательно ходить.
С Б. мы столкнулись как-то в России (скорее в Москве, чем в Петербурге), когда он уже устроился заново в Казани и
занял довольно видное общественное положение, а я и тогда оставался только писателем без всякого места и звания, о котором никогда и
не заботился на протяжении всей моей трудовой жизни.
Тут я его в первый раз видел живым и должен сказать, что внешность этого секретаря Гамбетты была самая неподходящая к посту, какой он
занимал: какой-то завсегдатай студенческой таверны, с кривым носом и подозрительной краснотой кожи и полуоблезлым черепом, в фланелевой рубашке и пиджаке настоящего"богемы".
Не знаю уже, почему выбор"диктатора"упал именно на этого экс-нигилиста Латинской страны. Оценить его выдающиеся умственные и административные способности у меня
не было времени, да и особенной охоты.
Он куда-то уехал защищать и был уже в это время"знаменитость"с обширной практикой,
занимал большую квартиру, держал лошадей и имел секретаря из студентов его времени, беседа с которым и показала мне, что я уже
не найду в Урусове того сотрудника"Библиотеки для чтения", который ночевал у меня на диване в редакции и с которым мы в Сокольниках летом 1866 года ходили в лес"любить природу"и читать вслух"Систему позитивной философии"Огюста Конта.
Скабичевского я видал редко, и хотя он в глазах публики
занял уже место присяжного литературного критика"Отечественных записок", в журнале он
не играл никакой заметной роли, и рядом с ним Михайловский уже выдвинулся как"восходящая звезда"русского философского свободомыслия и революционного духа. Молодежь уже намечала его и тогда в свои вожаки.
То, что она сыграла в течение зимнего сезона 1871–1872 года,
не выдвинуло ее настолько, чтобы она
заняла прочное место в труппе.
Тема этой беседы была; желание показать публике, что Добролюбов
не был нисколько выучеником его, Чернышевского, что он очень быстро
занял в"Современнике"самостоятельное положение.
Как я сейчас сказал, в это время меня
не было в России. И в Париже (откуда я уехал после смерти Герцена в январе 1870 года) я
не мог еще видеть Лаврова. Дальнейшее наше знакомство относится к тем годам Третьей республики, когда Лавров уже
занял в Париже как вожак одной из революционных групп видное место после того, как он издавал журналы и сделал всем характером своей пропаганды окончательно невозможным возвращение на родину.
Другой покойник в гораздо большей степени мог бы считаться если
не изгнанником, то"русским иностранцем", так как он с молодых лет покинул отечество (куда наезжал
не больше двух-трех раз), поселился в Париже, пустил там глубокие корни, там издавал философский журнал, там вел свои научные и писательские работы; там завязал обширные связи во всех сферах парижского общества, сделался видным деятелем в масонстве и умер в звании профессора College de France, где
занимал кафедру истории наук.
Неточные совпадения
Но чаще
занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен, кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот, кто их
не знал, // Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой
не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке
не вверял.
Татьяна вслушаться желает // В беседы, в общий разговор; // Но всех в гостиной
занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей //
Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум //
Не улыбнется томный ум, //
Не дрогнет сердце, хоть для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе
не встретишь, свет пустой.
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад //
Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Это
займет, впрочем,
не много времени и места, потому что
не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко,
заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто
не лезет на ум и который
не в силах войти ни во что.