Неточные совпадения
Теперешнего вида студентов, какие встречаются по улицам Москвы сотнями, тогда
не было. Самыми бедными считались казеннокоштные, но они все одевались
вполне прилично и от них требовалось строго соблюдение формы.
И тут окончательно я выбрал себе
не просто факультет, а «разряд», о котором в гимназии
не имел понятия. Моя мать, узнав, что я подал прошение о поступлении в «камералисты», почему-то
не была довольна, видя в этом неодобрительную изменчивость. Хотел быть юристом, а попал на какие-то «камералы», о которых у нас дома никто, кажется,
не имел
вполне ясного представления.
Стало быть, и мои итоги
не могли выйти
вполне объективными, когда я оставлял Дерпт. Но я был поставлен в условия большей умственной и, так сказать, бытовой свободы. Я приехал уже студентом третьего курса, с серьезной, определенной целью, без всякого национального или сословного задора, чтобы воспользоваться как можно лучше тем «академическим» (то есть учебно-ученым) режимом, который выгодно отличал тогда Дерпт от всех университетов в России.
Для Ф.А. Снетковой в пьесе
не было роли,
вполне подходившей к ее амплуа. Она вернулась из-за границы как раз к репетициям"Однодворца". Об этой ее заграничной поездке, длившейся довольно долго, ходило немало слухов и толков по городу. Но я мало интересовался всем этим сплетничаньем, тем более что сама Ф.А. была мне так симпатична, и
не потому только, что она готовилась уже к роли в"Ребенке", прошедшем через цензурное пекло без всяких переделок.
Но даровым он
вполне не был. Хоть я и сократил свои расходы донельзя, но все-таки должен был тратить и на себя.
Мне было особенно приятно высказаться о ней, что я сделал
вполне бескорыстно,
не желая вовсе привлечь ее во что бы то ни стало к журналу.
Сближаться с ним мне
не было повода. Его талантливость я
вполне признавал, но от его мистического славянофильства был далек. Даже и половина того, что стоит в"Преступлении и наказании", было мне совсем
не по вкусу; таким осталось и по сей час.
По-английски я стал учиться еще в Дерпте, студентом, но с детства меня этому языку
не учили. Потом я брал уроки в Петербурге у известного учителя, которому выправлял русский текст его грамматики. И в Париже в первые зимы я продолжал упражняться, главным образом, в разговорном языке. Но когда я впервые попал на улицы Лондона, я распознал ту давно известную истину, что читать, писать и даже говорить по-английски — совсем
не то, что
вполне понимать всякого англичанина.
Она
не могла, конечно,
не чувствовать таланта, ума Тэна и его специальных познаний, но
вполне ценить все это, делать сравнение с другими лекторами Парижа вряд ли была в силах.
Спенсер о парижских позитивистах меня совсем
не расспрашивал,
не говорил и о лондонских верующих. Свой позитивизм он считал
вполне самобытным и свою систему наук ставил, кажется, выше контовской. Мои парижские единомышленники относились к нему, конечно, с оговорками, но признавали в нем огромный обобщающийум — первый в ту эпоху во всей философской литературе.
Не обмолвился Спенсер ничем и о немцах, о тогдашних профессорах философии, и в лагере метафизиков, и в лагере сторонников механической теории мира.
Но, вне своей кучки, он
не действовал на большинство съезда, где собрались далеко
не однородные элементы.
Вполне серьезного политического интереса такие чисто академические конгрессы иметь
не могли. И среди иностранных делегатов были даже курьезные индивиды, вроде какого-то скандинавского майора или полковника, который бывал даже скандализован такими речами, как бакунинские, лопотал на смешном французском языке и упорно называл свое отечество, Норвегию, по-французски:"Norvegie"вместо"Norvege".
Из съездов, бывших в последние годы Второй империи, самым содержательным и вещим для меня был конгресс недавно перед тем созданного по инициативе Карла Маркса Международного общества рабочих. Сам Маркс на него
не явился — уже
не знаю почему. Может быть, место действия — Брюссель — он тогда
не считал
вполне для себя безопасным.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться
вполне: и заседаниями рейхсрата (
не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и разговорами во всех публичных местах, и знаменитостями в разных сферах, начиная с"братьев славян", с которыми ведь тоже приходилось объясняться на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Я еще тогда
не решил, когда я вернусь в Россию; но я был
вполне свободен, в Лондон меня
не тянуло, Париж делался летом неинтересен, а тут я мог месяца два провести в стране, о которой
не раз мечтал, но до нее еще
не доехал.
Но дело-то в том, что А.И., хотя и был когда-то естественник и держался выводов точной науки, но в нем еще
не умер
вполне гегельянец и вообще"диалектик".
Это было
вполне корректно, но нам тогда казалось, что для такого радикальномыслящего человека, как Герцен, можно бы и
не делать"щекотливого вопроса"из своих совершенно законных отношений к женщине, с которой он жил в настоящем браке и имел от нее дочь.
Об Огареве я
не слыхал у них разговоров как о члене семьи. Он жил тогда в Женеве как муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы. Словом, они оба были
вполне свободны, могли бы развестись и жениться гражданским браком для того, чтобы усыновить Лизу. Формально у Лизы было имя. Она значилась Огаревой, но никакого метрического свидетельства — в нашем русском смысле, потому что она ни в какой церкви крещена
не была.
Все это я лично оценил
вполне только после его смерти, когда стал изучать его произведения на досуге вплоть до самых последних годов, когда в Москве и Петербурге два года назад выступил впервые с публичными лекциями о Герцене —
не одном только писателе-художнике, но, главным образом, инициаторе освободительного движения в русском обществе.
И даровитая Вальтер
не могла
вполне освободиться от декламационных интонаций.
Салтыков сложился тогда
вполне в того немножко Собакевича, каким и умер. У него были приятели, но
не из сотрудников журнала, хотя некоторых, как, например, Глеба Успенского, он по-своему любил и высоко ставил их талант.
Она прямо дебютировала в ответственной роли в какой-то новой пьесе, где она
не могла еще выказать себя
вполне.
Вполне сочувственного отношенияк его проповеди я
не мог разделять и
не видел серьезного мотива являться к нему в качестве гостя или репортера в Ясную Поляну.
Неточные совпадения
Зато зимы порой холодной // Езда приятна и легка. // Как стих без мысли в песне модной // Дорога зимняя гладка. // Автомедоны наши бойки, // Неутомимы наши тройки, // И версты, теша праздный взор, // В глазах мелькают как забор. // К несчастью, Ларина тащилась, // Боясь прогонов дорогих, //
Не на почтовых, на своих, // И наша дева насладилась // Дорожной скукою
вполне: // Семь суток ехали оне.
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи,
не мог за мной следовать. Мы
не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я
вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда
не удовлетворять его
вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть
не может.
Наружность поручика Вулича отвечала
вполне его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного,
не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи.
На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, — щекотливенькая она, а важная: если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем,
не верую и считаю вас
вполне неспособным), если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в эти сорок — пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то — оставьте краткую, но обстоятельную записочку.