Неточные совпадения
Для нас, более спокойных и объективных наблюдателей, Париж совсем
не поднял своего мирового значения тем, что можно было
видеть на выставке. Но он сделался тогда еще популярнее, еще большую массу иностранцев и провинциалов стал привлекать. И это шло все crescendo с каждой новой выставкой. И ничто — ни
война, ни Коммуна, ни политическое обессиление Франции —
не помешало этой «тяге» к Парижу и провинций, и остальной Европы с Америкой.
Правда, тогда уже
не у одного меня складывалась оценка Толстого (после"
Войны и мира") как великого объективного изобразителя жизни. Хотя он-то и был всегда «эгоцентрист», но мы еще этого тогда недостаточно схватывали, а
видели то, что он даже и в воспроизведении людей несимпатичного ему типа (Наполеона, Сперанского) оставался по приемам прежде всего художником и сердцеведом.
Эта
война, где Франция (правительство и Палата) повела себя так неразумно и задорно, сразу давала такое предчувствие, что она
не кончится торжеством Наполеона III над пруссаками; все
видели, что это будет прусская
война, где Бисмарк и Мольтке все заранее подготовили.
Не предаваясь никаким иллюзиям, я
видел, что исход этой
войны будет самый фатальный для Франции, но
не мог
не жалеть ее,
не мог умалчивать и о том, что в Эльзас-Лотарингии все население было предано Франции и по доброй воле никогда бы от нее
не отложилось. Я это подтверждал в моих письмах разными характерными фактами из того, что я сам
видел и переживал.
Под Мец я попал тотчас после сдачи крепости и
видел, до какой степени немцы были хорошо приготовлены к
войне, как у них все было пропитано духом дисциплины, как их военное хозяйство велось образцово. Все это я подтверждал, но
не мог
не жалеть Франции, где ненавистный всем нам режим Второй империи уже пал и теперь на заклание была обречена пруссакам
не империя, а Французская демократическая республика. Этого забывать нельзя!
Я узнал об этом случайно во время
войны, в Германии, сейчас же стал разузнавать о ней, вступил с ней в переписку; она откликнулась,
видя, как я верен нашей давнишней дружбе. Но было поздно, и я ее в живых уже
не застал.
Огарева
видел я всего раз в жизни, и
не в Лондоне или в Париже, а в Женеве, несколько месяцев после смерти Герцена, во время Франко-прусской
войны. Он
не приезжал в Париж в те месяцы, когда там жил Герцен с семьей, а оставался все время в Женеве, где и А. И. жил прежде домом по переезде своем из Англии.
Неточные совпадения
— Да, так
видите, панове, что
войны не можно начать. Рыцарская честь
не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии. [Натолия — Анаталия — черноморское побережье Турции.] Как думаете, панове?
Не удалось бы им там
видеть какого-нибудь вечера в швейцарском или шотландском вкусе, когда вся природа — и лес, и вода, и стены хижин, и песчаные холмы — все горит точно багровым заревом; когда по этому багровому фону резко оттеняется едущая по песчаной извилистой дороге кавалькада мужчин, сопутствующих какой-нибудь леди в прогулках к угрюмой развалине и поспешающих в крепкий замок, где их ожидает эпизод о
войне двух роз, рассказанный дедом, дикая коза на ужин да пропетая молодою мисс под звуки лютни баллада — картины, которыми так богато населило наше воображение перо Вальтера Скотта.
Он
не мог согласиться с этим, потому что и
не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и
не находил этих мыслей в себе (а он
не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому, что он вместе с народом
не знал,
не мог знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому
не мог желать
войны и проповедывать для каких бы то ни было общих целей.
Так и есть, как я думал: Шанхай заперт, в него нельзя попасть: инсургенты
не пускают. Они дрались с войсками — наши
видели. Надо ехать, разве потому только, что совестно быть в полутораста верстах от китайского берега и
не побывать на нем. О
войне с Турцией тоже
не решено, вместе с этим
не решено, останемся ли мы здесь еще месяц, как прежде хотели, или сейчас пойдем в Японию, несмотря на то, что у нас нет сухарей.
Можно
видеть глубокий смысл нынешней
войны и нельзя
не видеть в ней глубокого духовного смысла.