Неточные совпадения
— Да, в церкви, с амвона. По
случаю холеры. Увещевал их. «И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка
не платите, пьянствуете. А если вы
будете продолжать так же, то вас
будут сечь. Аминь!»
Но, к счастью,
не вся же масса студенчества наполняла таким содержанием свои досуги.
Пили много, и больше водку; буянили почти все, кто
пил. Водились игрочишки и даже с „подмоченной“ репутацией по части обыгрывания своих партнеров. И общий „дух“ в деле вопросов чести
был так слаб, что я
не помню за два года ни одного
случая, чтобы кто-либо из таких студентов, считавшихся подозрительными по части карт или пользования женщинами в звании альфонсов,
был потребован к товарищескому суду.
Но и в лучшем
случае, если б я даже и выдержал на магистра и занял место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента), я бы впряг себя в такое дело, к которому у меня
не было настоящего призвания, в чем я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал в Казани.
Если бы
не эта съедавшая его претензия, он для того времени
был, во всяком
случае, выдающийся актер с образованием, очень бывалый, много видевший и за границей, с наклонностью к литературе (как переводчик), очень влюбленный в свое дело, приятный, воспитанный человек,
не без юмора, довольно любимый товарищами. Подъедала его страсть к картежной игре, и он из богатого человека постарался превратиться в бедняка.
Тогда цены на земли
не были еще высоки, и один из моих соседей, брат посредника, воспользовался таким выгодным
случаем и купил землю (вероятно, с переводом долга) за несколько тысяч рублей.
Я его встретил раз в кабинете начальника репертуара тотчас по его приезде. Он
был уже
не молодой, с резко еврейским профилем и даже легким акцентом, или, во всяком
случае, с особенным каким-то немецким выговором.
Кажется, я получил в Нижнем письмо (но от кого — тоже
не помню), где мне представляли это дело как самое подходящее для меня — во всех смыслах. Верно и то, что я рассчитывал получить выкупную ссуду раньше того, как она
была мне выдана, соображая, что такую сумму я, во всяком
случае, должен
буду употребить целиком на журнал.
Издатель предложил: до осени платить мне ежемесячно определенную сумму. Стало
быть, я
не обязан
был сейчас же выкладывать капитал. И по типографии я мог сразу пользоваться кредитом. А со второго года издания я обязан
был выплачивать род аренды на известный срок. В
случае нарушения с моей стороны контракта я должен
был заплатить неустойку в десять тысяч рублей.
Даже и в денежном смысле пустился я слишком налегке. Надо
было, во всяком
случае, приготовить свой, хотя бы небольшой, капитал. На тысячерублевую выдачу, которую производил мне бывший издатель, трудно
было вести дело так, чтобы сразу поднять его. Приходилось ограничивать расходы средними гонорарами и
не отягчать бюджета излишними окладами постоянным сотрудникам.
Наш цензор считался самым суровым, да вдобавок невежественным и испивающим. Чтобы дать образчик изуверства и тупости этой духовной цензуры, выбираю один
случай из дюжины. Когда вышла брошюра Дж. — Ст. Милля «Утилитаризм» и получена
была в Петербурге, я тотчас же распорядился, чтобы она как можно скорее
была переведена, и поручил перевод молодому студенту (это
был не кто иной, как Ткачев, впоследствии известный эмигрант), и он перевел ее чуть ли
не в одни сутки.
Возьму
случай из моего писательства за конец XIX века. Я уже больше двадцати лет
был постоянным сотрудником, как романист, одного толстого журнала. И вот под заглавием большого романа я поставил в скобках:"Посвящается другу моему Е.П.Л.". И как бы вы думали? Редакция отказалась поставить это посвящение из соображений, которых я до сих
не понимаю.
Видел я его летом два-три раза. Он если и
не принадлежал к тогдашней"богеме", то, во всяком
случае,
был бедняк, который вряд ли мог питаться от своей медицинской практики. Долго ли он жил —
не помню; но еще до конца моего издательства прекратилось его сотрудничество.
Он
не был уже тогда очень юн, но смотрел еще юношей. Я уже имел
случай вспоминать о моем первом знакомстве с этим милым человеком и даровитейшим писателем, который кончил так печально.
Что он писал впоследствии — я
не знаю; если он уже умер, то в последнее время. И помнится мне, что только всего один раз судьба столкнула нас в Петербурге, и он тогда смотрел уже стариком. Он, во всяком,
случае,
был старше меня.
С московским писательским миром, в лице Островского и Писемского, я прикасался, но немного. Писемский задумал уже к этому времени перейти на службу в губернское правление советником, и даже по этому
случаю стал ходить совсем бритый, как чиновник из николаевской эпохи. Я попадал к нему и в городе (он еще
не был тогда домовладельцем), и на даче в Кунцеве.
Мне представлялся очень удачный
случай побывать еще раз в Праге — в первый раз я
был там также, и я, перед возвращением в Париж, поехал на эти празднества и писал о них в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его
не видал с Петербурга, с 1865 года. Он уже успел тем временем опять"всплыть"и получить место профессора русской литературы в Варшавском университете.
Сколько я помню (могу и ошибаться), они с Герценом при посторонних
не были на"ты"или, во всяком
случае,
не держались обыкновенного тона между мужем и женой, что
было бы даже гораздо более подходяще для них обоих как врагов всякого церковного или светского формализма.
Про эту встречу и дальнейшее знакомство с Гончаровым я имел уже
случай говорить в печати — в последний раз и в публичной беседе на вечере, посвященном его памяти в Петербурге, и
не хотел бы здесь повторяться. Вспомню только то, что тогда
было для меня в этой встрече особенно освежающего и ценного, особенно после потери, какую я пережил в лице Герцена. Тут судьба, точно нарочно, посылала мне за границей такое знакомство.
Многие, вероятно, и теперь помнят Аристова в качестве устроителя всевозможных спектаклей, вечеров, чтений и праздников. Я с ним участвовал в любительских спектаклях еще в начале 60-х годов и нашел его все таким же-с наружностью отставного военного, при длинных усах и с моноклем в глазу. Никто бы
не сказал, что он по происхождению и воспитанию
был из духовного звания и, кажется, даже с званием магистра богословия. Где-то он служил и в торжественных
случаях надевал на шею орденский крест.