Неточные совпадения
Да и дома приготовление уроков
брало каких-нибудь два часа. Тяжелых письменных работ мы
не знали.
Беря в общем, тогдашний губернский город был далеко
не лишен культурных элементов. Кроме театра, был интерес и к музыке, и местный барин Улыбышев, автор известной французской книги о Моцарте, много сделал для поднятия уровня музыкальности, и в его доме нашел оценку и всякого рода поддержку и талант моего товарища по гимназии, Балакирева.
До сих пор я могу еще представить себе: как он сидит и читает письмо в первом акте, как дрожит перед пьяным Хлестаковым, как указывает квартальным на бумажку посредине гостиной, как наскакивает на квартального с подавленным криком: «
Не по чину
берешь!» Друг и единомышленник Гоголя сказывался и в том, как он произносил имя квартального Держиморды.
А Прокофьева
брала лицом, голоском, бойкостью; но настоящего таланта
не имела и кончила в Петербурге на водевильном амплуа.
Но и в эти дни
не бросалось в глаза то усиленное франтовство, отчаянная погоня за модами, такой спорт ношения бриллиантов и декольте, как теперь в Мариинском на воскресных спектаклях балета. Все было гораздо поскромнее, и
не царило такое стихийное увлечение певцами, как в последние годы.
Не было таких"властителей", которые могли
брать безумные гонорары и вызывать истерические вопли теперешних психопаток.
Молодой драматург, подходивший к столу
брать билет из гражданского права у профессора, считавшегося, несмотря на свою популярность, очень строгим,
не мог предвидеть, что более чем через десять лет сойдется с ним как равный с равным.
Кавелин порядочно-таки"пронимал"его, заставил
брать второй билет; прохаживался и по всему предмету. Все мы, чаявшие своей очереди, сейчас почуяли, что ответом в несколько минут тут
не отвертишься.
Спорова особой талантливостью
не выдавалась, но
брала красотой.
Но вся его жизнь прошла в служении идее реального театра, и, кроме сценической литературы, которую он так слил с собственной судьбой, у него ничего
не было такого же дорогого. От интересов общественного характера он стоял в стороне, если они
не касались театра или корпорации сценических писателей. Остальное
брала большая семья, а также и заботы о покачнувшемся здоровье.
И стал он похаживать в редакцию, предлагал статьи, очень туго их писал,
брал, разумеется, авансы, выпивал, где и когда только мог, но в совершенно безобразном виде я его (по крайней мере у нас)
не видал.
По-английски я стал учиться еще в Дерпте, студентом, но с детства меня этому языку
не учили. Потом я
брал уроки в Петербурге у известного учителя, которому выправлял русский текст его грамматики. И в Париже в первые зимы я продолжал упражняться, главным образом, в разговорном языке. Но когда я впервые попал на улицы Лондона, я распознал ту давно известную истину, что читать, писать и даже говорить по-английски — совсем
не то, что вполне понимать всякого англичанина.
Студента вы всегда могли отличить по его молодости, манере одеваться, прическе, тону, жестам. Но никаких внешних отличий на нем
не было. Тогда
не видно было и тех
беретов, которые теперь студенты носят как свой специальный «головной убор». Все кафе, пивные, ресторанчики бывали полны молодежи, и вся она где-нибудь да значилась как учащаяся. Но средний, а особенно типичный студент, проводил весь свой день где угодно, но только
не в аудиториях.
Студента вы всегда могли отличить по его молодости, манере одеваться, прическе, тону, жестам. Но никаких внешних отличий на нем
не было. Тогда
не видно было и тех
беретов; которые теперь студенты носят как свой специальный «головной убор». Все кафе, пивные, ресторанчики бывали полны молодежи, и вся она где-нибудь да значилась как учащаяся. Но средний, особенно типичный студент, проводил весь свой день где угодно, но только
не в аудиториях.
Бакунинцы
брали верх, но для мира и свободы ничего
не могли сделать, будучи заядлыми анархистами.
Меня
не смутило и то, что я отправляюсь на такой юг летом и рискую попасть на большие жары и оставаться в Мадриде в духоте городской жизни. Но молодость
брала свое.
Не смущало меня и то, что я
не имел никаких добавочных средств для этой поездки. И тут Наке явился «мужем совета». Выхлопотывая себе даровой проезд, он и мне выправил безденежный билет до Мадрида. Сам он уехал раньше меня за несколько дней. А меня что-то тогда задержало.
Если он в чисто философском смысле
не стоял на высоте Герберта Спенсера, или Литтре, или даже Дж. Ст. Милля, то ведь тут нужен другой оселок. Но я
беру цельность писательской личности, в которой ум, талант и гражданские чувства сочетались бы в такое целое.
Долго жизнь
не давала мне достаточно досугов, но в начале 80-х годов, по поводу приезда в Петербург первой драматической труппы и моего близкого знакомства с молодым польско-русским писателем графом Р-ским, я стал снова заниматься польским языком,
брал даже уроки декламации у режиссера труппы и с тех пор уже
не переставал читать польских писателей; в разное время
брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по вечерам.
Но закоренелая преданность писательскому делу
брала решительно верх, и я
не сделал никакой попытки искания другой карьеры ни в Петербурге, ни в Москве.
Нашел я ее в небольшой, изящно обставленной квартире, где-то далеко, отрекомендовался ей как друг театра и большой ее почитатель, отсоветовал ей
брать для первого появления перед петербургской публикой роль Адриенны Лекуврер, которую она, может, играла (я этого
не помню), но, во всяком случае,
не в ней так выдвинулась в «Gymnase» в каких-нибудь два-три сезона, и после такой актрисы, как уже тогда покойная Дескле, которую в Брюсселе открыл все тот же Дюма.
Мою вещь
брал себе на бенефис Монахов. Эта вещь никогда
не была и напечатана. Она называлась"Прокаженные и чистые" — из жизни петербургской писательско-театральной богемы. Я ее читал у себя осенью 1871 года нескольким своим собратам, в том числе Страхову и Буренину, который вскоре за тем пустил свой первый памфлет на меня в"Санкт-Петербургских ведомостях"и, придя ко мне, сел на диван и воскликнул...
Вормс — первый любовник, который
брал темпераментом, умной, нервной игрой, — в жизни
не был занимателен и держался слишком серьезного тона. Но он,
не в пример своим товарищам, один выучился читать и писать по-русски. И он доразвил свое дарование в Петербурге, и сразу в Париже попал в сосьетеры"Французской комедии".
Тогда редакции
не боялись больших романов и охотно
брали их, даже и от начинающих писателей.
Мое общее впечатление было такое: он и тогда
не играл такой роли, как Герцен в годы"Колокола", и его"платформа"
не была такой, чтобы объединять в одно целое массу революционной молодежи. К марксизму он относился самостоятельно, анархии
не проповедовал; а главное, в нем самом
не было чего-то, что дает агитаторам и вероучителям особую силу и привлекательность,
не было даже и того, чем
брал хотя бы Бакунин.
И так вот и скоротал он свой век, сидя все в Женеве, и представлял собою тип вечного студента 60-х годов.
Не думаю, чтобы кто-нибудь
брал его «всурьез» как заговорщика или влиятельного человека партии.
Да оставь я иного-то господина совсем одного:
не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, — оно и приятно-с.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, //
Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И
брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь,
не знаешь ты, // Кто там в малиновом
берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты
не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Бесчестное дело
брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и
не рождены быть бесчестными.
Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы
берете ни за что, даром, да и
не двенадцать, а пятнадцать, да и
не серебром, а всё синими ассигнациями.